Павел Крусанов «Мёртвый язык»

фантастика * Вид книги: роман * Издательства: Амфора * Выход:  2009

Отягощённые злом

Смычку так называемого «мейнстрима» и того, что мы привыкли именовать фантастикой, по разные стороны литературных баррикад воспринимают неоднозначно. Обитатели «фантастического гетто», как правило, радостно берут на карандаш любой серьёзный случай отступления от строго реалистического канона: «Смотри-ка, братва, а ведь в шорт-листе «Нацбеста» половина наших, там каждый второй фантаст!» Представители «боллитры» в лучшем случае закрывают глаза на такие досадные проколы, как обращение одного из «классово близких» к презренному жанру, а в худшем брезгливо морщат носы: «Фантастика — это про космических пауков, а я про людей пишу, пойдите прочь, убогие! Но бранзулетку, так уж и быть, оставьте на комоде...» Считанным единицам известных писателей, таким как Дмитрий Быков или Ольга Славникова, хватает смелости признать, что они сознательно пишут именно фантастику и никакой вины за собой не чувствуют. Тактика не из худших: да, соседи по «толстожурнальным» страницам недоумённо пожмут плечами и покрутят пальцем у виска, зато в фэндоме отступников будут носить на руках и наливать столько марочного коньяка, сколько влезет.

Петербургский прозаик Павел Крусанов, прославившийся альтернативно-историческим романом «Укус ангела», к числу исключений не относится. Традиционная авантюрно-приключенческая фантастика, составляющая основную массу книг, представленных на рынке, ему по понятным причинам малоинтересна — как рассказывает писатель Александр Етоев, Крусанов с немалым удивлением узнал через много лет после знакомства, что его давний приятель «ещё и фантаст». Однако факт остается фактом: ни в одном из своих романов Павел Васильевич не обходится без мощного фантастического элемента, зачастую сюжетообразующего.

В «Мёртвом языке» эта нота звучит приглушённо, но отчётливо. Совершенно фантастичен «душ Ставрогина», удивительный объект, который герои обнаруживают в доме-музее Достоевского, — то ли дыра в иной, изнаночный мир, пробитая силой страсти, то ли зародыш новой вселенной, построенной на чистой любви и ещё не отягощённый злом. Человек, побывавший под этим «душем», духовно очищается, начинает видеть окружающее незамыленным глазом, во всей полноте и разнообразии, испытывает чувство небывалого душевного подъёма и демонстрирует скрытые до поры таланты. Одни начинают петь, как никогда не умели, другие — произносить слова, заставляющие плакать взрослых мужчин. Душ Ставрогина — не сюжетообразующий элемент, но овеществлённая метафора, центральный символ, отражающий суть романа.

Фабула же новой книги Крусанова намного линейнее и проще, чем у «Укуса ангела». Роман Ермаков по прозвищу Тарарам, артистическая личность неопределённой профессии и возраста, его девушка и двое их друзей объявляют маленькую войну бублимиру, то есть современному обществу, где главное занятие человека не жить, но наблюдать, как другие не слишком умело имитируют жизнь со всеми её страстями — на сцене, на теле- и киноэкранах, на страницах глянцевых журналов и на серых полосах ежедневных газет. Эта война носит скорее пассивную, скрытую форму: герои создают «реальный театр», в котором артисты испытывают реальные чувства и по-настоящему умирают во время представления, готовят безобидные перфомансы, а главное — много и увлечённо спорят на общефилософские темы. «Мёртвый язык» гораздо менее динамичен, чем предыдущие романы Крусанова: место экшена тут занимают многостраничные беседы героев, причём самые отточенные, афористичные максимы, разумеется, принадлежат Тарараму — прирождённому харизматическому лидеру, наконец-то нашедшему свою аудиторию. По большому счёту, весь роман — сплошная экспозиция так и не начавшегося действия; причём это не досадная случайность, а сознательная позиция автора, оправданный и уместный стилистический приём, который получает объяснение на последних страницах книги.

Итог: путь, ведущий в Эдемский сад, тернист. Многие высказывания Тарарама (о природе власти, о свободе воли, о кастовом, строго иерархическом устройстве грядущей утопии) могут показаться циничными, а то и реакционными. Однако в конечном результате все они складываются в единую стройную систему философских и эстетических взглядов. Возможно, более органично эти диалоги смотрелись бы на страницах научного трактата, но тут уж привередничать не приходится: в конце концов, выбор формы для художественного высказывания — одна из главных прерогатив автора. Не знаю, насколько взгляды Тарарама соответствуют взглядам самого Павла Крусанова, но и тому, и другому есть что сказать, не впадая в смертный грех тривиальности. Этого уже достаточно, чтобы со всей серьёзностью отнестись к новой книге известнейшего «петербургского фундаменталиста».