Пусть расширится твоя голова!
Пусть будет стремительным твой полёт!
«Нюргун Боотур Стремительный»*

Часть первая
Где брат твой, Юрюн?

Пролог

Рецензия

Генри Лайон Олди «Сильные. Книга 1. Пленник железной горы»

Генри Лайон Олди «Сильные. Книга 1. Пленник железной горы»

Начало нового увлекательного неомифологического цикла, в котором пока больше загадок, чем разгадок.

Когда земля треснула, мальчик играл на дудке.

Пальцы шустро бегали по отверстиям. Музыка рождалась сама, с лёгкостью, можно сказать, небрежностью, которая говорила не столько о таланте, сколько о большом опыте. Опыт не слишком вязался с возрастом мальчика, но рядом не было никого, кто удивился бы такому парадоксу.

Земля треснула в финале второй, подвижной части сонаты. Тальниковая дудка сыпала энергичными акцентированными синкопами, двудольный ритм сменился трёхдольным, канон наращивал динамику. Вырезанная сложнее, прихотливей, чем обычные пастушьи тихограйки, дудка обладала вполне приличным диапазоном, и всё равно чувствовалось, что маленькому музыканту не хватает возможностей для воплощения замысла. Рискуя точностью исполнения, он придал канону сильный, взволнованный характер — и взгорье, поросшее по краю молодым, сочно-зелёным ельником, раскололось яичной скорлупой. Густая трава по краям разлома мгновенно пожухла, свернулась чёрными колечками и обратилась в пепел — точь-в-точь волосы в жа́ре костра. На нижних ветвях елей порыжела хвоя. Те деревья, которым не повезло оказаться слишком близко к трещине, накренились, в судорожном порыве цепляясь корнями за землю. Поблёкли, сморщились жёлтые венчики волчьей сараны — мириады хрупких солнышек увяли, теряя блеск. А разлом ширился, бежал вперёд, к луговине и через неё. В нём дышало, дёргалось, пульсировало. Так бьётся сердце бычка, приносимого в жертву, когда тяжёлый и острый нож вспорет животному грудину. От магмы, бурлящей в глубине, от лопающихся вонючих пузырей несло пеклом, гибельной бездной Елю-Чёркёчёх. Стаи птиц взлетели к облакам, подальше от кипящего ада, опираясь на потоки горячего воздуха. Заполошный вороний грай накрыл окрестности до самой реки. В чаще рёвом откликнулась медведица, тревожась за потомство.

Мальчик играл на дудке. Подвижная часть сменилась медленной. Сложная мелодия развивалась без пауз, не имея цезур для вдоха, что требовало от исполнителя незаурядного мастерства. К великому сожалению мальчика, он регулярно сбивался, нарушал ритмичность исполнения — и хмурился, мрачнел лицом при каждой ошибке.

Он был слеп. Глаза, плотно закрытые веками, не выглядели впалыми, как часто случается у слепцов. Но зрячий, конечно же, не удержался бы, зрячий обязательно взглянул бы на ужасающий разлом, откуда дышала преисподняя. Дудочник даже не пошевелился сверх необходимого. Верхние веки его казались больше, толще, длиннее обычного, со слабо выраженной чешуйчатой фактурой: кованый металл, струпья коросты. Когда разлом придвинулся вплотную, мальчик задёргал веками — от страха? от возбуждения?! — но глаз так и не открыл.

— Вот ведь, — буркнул он, убирая дудку от рта.
И что-то добавил одними губами: похоже, выругался. Голос у мальчика был низкий, неприятный. Дудка звучала не в пример лучше.
— Кэр-буу! — откликнулась трещина. — Кэр-буу!

Над разломом гуляли, танцевали, колыхались от ветра столбы дыма и пара. Что-то вставало из раскалённой сердцевины, но дым, пар, колебания дрожащего воздуха мешали рассмотреть, что именно. Огненный змей? Спрут, обитатель лавы? Чёрное, красное, хвост хлещет кнутом, щупальца сплетаются на манер бутона — и вновь раскрываются трепещущим цветком. Змей-спрут поднялся выше, закостенел, приобрёл форму, обернувшись арангасом — помостом, который принято укреплять в ветвях матёрого дерева, а не в земных провалах.

— Кэр-буу!
На арангасе лежал исполин. Устроившись на боку, он подпёр несуразно большую голову ладонью размером с телёнка. Плоская шапка из железа, битого ржавчиной, сползла исполину на ухо, грозя в любой момент свалиться, рухнуть в пламя Нижнего мира и растечься зыбким ручейком. Шапку украшал шлык из облезлого, когда-то густого меха. В частых проплешинах копошились, пожирая друг дружку, странного вида насекомые. Одеялом гостю служила его же собственная доха из лошадиных шкур. Наваленная грудой, словно курган из павших кобыл и жеребцов, она скрывала очертания громадного тела. Можно было лишь дивиться ясно видимой руке исполина: одно-единственное плечо, растущее не по-людски, раздваивалось в локте, образуя пару жилистых, перевитых синими венами предплечий, каждое из которых украшала когтистая пятерня, способная без труда задушить быка. Так ствол молодой лиственницы расщепляет молния, а изуродованное дерево живёт и продолжает расти дальше.

— А-а, буйа-буйа-буйакам!
— Тебе весело? — с кислой миной спросил мальчик.
Исполин подумал.
— Да, — согласился он. — Мне весело.
— А мне нет. Усохни!
— А мне весело.
— Усохни!
— А-а, буйа-дайа-дайакам! Кэр-буу!

Веки мальчика задёргались сильнее. Чувствовалось, что дудочник раздражён. На миг даже почудилось, что его верхние веки, чешуйчатые, обманчиво-металлические забра́ла — да, вот-вот они поднимутся, открывая…
Что?

— Сыграй мне, — попросил исполин.
Его собственный глаз, как и плечо, был всего один, разделённый посредине вертикальным зрачком. Сверкая над вдавленной, многократно сломанной переносицей, глаз умильно, по-детски моргал. Так малыши пытаются задобрить строгую мамашу, выклянчивая лакомство.

— Ну сыграй! Плясать хочу.
— Усохни!
— Сыграй!

Разлом вокруг гостя сходился, затягивался подживающей раной. Арангас выпустил пару несущих балок, крепко опёрся о края трещины. Из-под отвердевшего помоста перестало дымить. Исполин заворочался, едва не сбросив доху вниз, прямиком в ад. С исполином что-то происходило, но судя по выражению лица мальчика, не то, что требовалось. Заворочался и арангас, отблёскивая мокрыми досками — нет, живой плотью, голой и скользкой.
— Ещё! — велел мальчик.
— А ты не командуй!
— Я не командую, — мальчик прикусил губу. Похоже, он лишь сейчас понял, в чём допустил ошибку. Одевался дудочник как взрослый, считай, почтенный мужчина: кожаные штаны, сапоги, распашной кафтан из оленьей замши, с полосами рысьего меха в два ряда. И злился на себя он по-взрослому: так сердится старик, проигравший внуку словесную схватку. — Я прошу. Слышишь, Уот? Я тебя прошу. У меня от тебя голова болит. Усохни, пожалуйста.
— Я не люблю усыхать.
— А я тебе сыграю.
— А я не люблю.
— А я сыграю.
— А я… Ладно.

Исполин сделался меньше. Вместе с ним уменьшились помост и доха, и шапка со шлыком. С раздвоенной в локте рукой произошли существенные метаморфозы: она задвигалась, приобретая иной, более человеческий вид. Исполин взмахнул обеими новыми руками, облизал вислые губы, фыркнул: такие руки ему не нравились.

Мальчик заиграл весёлую мелодию.

— Можешь ведь, когда хочешь, — засмеялся исполин, переставая быть исполином. Он всё равно выглядел втрое крупнее взрослого мужчины, но в сравнении с первоначальным обликом это смотрелось приемлемо. Изменилась и речь: повзрослела, будто ребёнок, которого ты не видел десять лет. — А я еду, чую: дядя Сарын играет. Дай, думаю, поднимусь, поздороваюсь. Давно не слышал, как ты дудишь. Ты где пропадал?
— В колыбели лежал, — ответил мальчик, ловко закруглив репризу.
Исполин расхохотался:
— В железненькой?
— В железненькой.
— Во второй?
— В третьей.
— В молодильной?
— Ты что, слепой? Сам не видишь?

Несмотря на голос, который по-прежнему оставался не слишком приятным, мальчик постарался убрать из вопроса все конфликтные нотки. Ему, с его слухом музыканта, это прекрасно удалось. Даже вопрос «ты что, слепой?», удивительный в устах слепца, прозвучал без насмешки или укола. Впрочем, во время разговора мальчик вёл себя как зрячий. Жесты, поворот головы, мимика, лицо, обращённое к собеседнику — можно было поклясться, что дудочник, которого исполин назвал дядей Сарыном, прекрасно видит уродливого любителя плясовых.

Наблюдательный зритель отметил бы связь между нервным тиком, когда мальчик вдруг начинал дёргать сомкнутыми веками, и изменением размеров чудовищного гостя. А если к наблюдательности зритель добавил бы толику логики, он сказал бы, что и первое, и второе связывала воедино прочная нить — наличие конфликта в диалоге и поведении маленького и большого.

— Да уж вижу, — хохот клокотал в глотке исполина. — Надолго в Средний мир?
— Навсегда.
— Врёшь!
— Уот, ты стал грубияном. Я тебе когда-нибудь лгал?
— Тётя Сабия тоже омолодилась?
— Тоже.
— Хорошенькая стала?
— Красотка. Вот родим девочку, будет тебе невеста.
— Невеста?

Исполин вернул себе всё утраченное. Куда там! — стал больше, чем вначале. Он вскочил на арангасе, отчего помост затрясся мелкой дрожью, и пустился в пляс. Музыка? О, музыка сейчас не требовалась Уоту. Доха свалилась с него, и выяснилось, что нога у исполина тоже одна, раздвоенная в колене на две мощных, сильно искривлённых голени. Танцевать это не мешало, напротив, Уот двигался с поразительной ловкостью. Кулак бил в ладонь:
— А-а, буйа-буйа-буйакам!

Это напоминало пляску языков пламени в костре. Уот полностью оправдывал своё имя*: вспыльчивый, неистовый, бешеный огонь. Пылал единственный глаз, окружённый буграми жутковатой формы. Длинный язык, трепеща, высунулся вперёд на локоть. Сине-зелёный, будто морская вода, язык на конце раздваивался, соответствуя конечностям.

— Кэр-буу! Невеста!

Сарын без одобрения следил за этими проявлениями восторга. Он корил себя, зная, что сболтнул лишнего. С Уотом нельзя было так, без подготовки.

— Усохни, — попросил он.
— А-а, буйа-дайа-дайакам!
— Усохни!
— Кэр-буу!
— Нет, — раздумчиво сказал мальчик. Тальниковая дудка обвиняющим перстом упёрлась в гиганта, ликующего всё громче. — Не будет тебе невесты. Если ты не любишь усыхать, я не отдам дочь тебе в жёны.
— Не люблю! Невеста!
— Вот-вот. Никакой тебе невесты. Ты меня понял?
— Отдай! Невеста!
— Ни за что. Ты должен регулярно усыхать. До самого минимума. Тогда и невеста, и я тебе сыграю.
— Сыграй! Отдай!
— Что для этого нужно сделать?
— Усохнуть? Не люблю…
— Надо, Уот, — мальчик говорил с исполином, как с сопливым балбесом, отстающим в развитии. — Надо каждый день. Три раза в день, лучше четыре. Ещё лучше сутки напролёт. Продержишься сутки? Бери пример с меня…
— Убью! — предложил Уот. — Убью, заберу. Буду нюхать невесту, буду трогать. Залезать на неё буду.
— Кого ты убьёшь?
— Тебя! Убью дядю Сарына!

С минуту слепой дудочник глядел — иначе не скажешь! — на воодушевившегося гиганта. Чувствовалось, что Уоту чрезвычайно нравится его новая идея. Дёргать веками мальчик перестал, но именно сейчас складывалось особенно острое впечатление, что глаза Сарына вот-вот откроются.

— Невесты ещё нет, — наконец объяснил он. — Убитый, я не смогу зачать невесту.
— Да! — огорчился Уот.
— Усыхай, я расскажу тебе дальше.
— Расскажешь?
— Да. И сыграю.
— Ладно…

Кряхтя с натугой, словно бедняга, страдающий запором, исполин превратился в человека. Ну, почти человека. В первый раз он усыхал в гораздо меньшей степени. Арангас сейчас был ему чрезвычайно велик.

— Когда ещё всё это будет, — улыбнулся Уот. — Ты себя видел? Тебе не детей делать, тебе соску сосать. А тётя Сабия, небось, ещё младше… Сбой системы?
— Нет, всё по заказу.
— Ну и ладушки. Кто мне обещал сыграть?
— Плясовую?
— Без разницы. На твой вкус.

Он или забыл, что минутой раньше собирался прикончить дядю Сарына, отбирая силой нерождённую невесту, или не придавал этому значения, как взрослый игнорирует угрозы малыша. Тот факт, что и взрослый, и малыш составляли одного Уота, та странность, что малыш выглядел богатырём, а взрослый проигрывал ему по всем статьям — это беспокоило подземного гостя не больше, чем случайно подлетевший комар.
Рука, раздвоенная в плече. Нога, раздвоенная в колене. Язык, раздвоенный на конце. Вероятно, этот принцип касался не только тела, но и рассудка.

Желая закрепить успех, отблагодарить Уота за достойное усыхание — так дрессировщик поощряет медведя-плясуна кусочком печенья — мальчик поднёс дудку к губам. Но сыграть ему не дали: за рекой, за синими хребтами гор, окружавших долину, громыхнуло вдвое страшнее, чем при явлении Уота. Что-то упало ниже земли, прямиком в утробу мироздания, и превратило окрестности в детскую погремушку, набитую камешками.

В небе, над стаями кричащих птиц, кружился белый стерх. Слишком крупный для обычного журавля, он был скорее взволнован, чем испуган. Небо за стерхом трескалось, шло извилистыми щелями. В щели лезла пена облаков, густо подкрашенная брусничным соком.

— Не знаю, — ответил Уот на молчаливый вопрос. — Это не наши.

Судя по внешности недавнего великана, оставшейся без изменений, Уоту стоило колоссального труда не вернуться к прежнему ужасающему облику. Пожалуй, это был подвиг, сохранивший исполину способность рассуждать связно.

— Колыбель, — пробормотал Сарын. — Кто-то упал в колыбель.
— Третью?
— Вторую.
— Да ну! Кого-то переделывают?
— Ты не знаешь, и я не знаю. Я давно здесь, в Среднем.
— А я давно там, — Уот указал на арангас, подразумевая разлом тверди. — Ничего, я выясню.
— Не надо. Ты расширишься и забудешь.
— Не забуду, — без особой уверенности пообещал Уот. — Я не забуду, дядя Сарын. Я спущусь, посмотрю.
— Всё, проехали. Не наше дело. Как отец?
— Спит.
Заговорив об отце, который спит, исполин чуть-чуть вырос.
— Часто спит?
— Всё время.
Исполин вырос ещё чуть-чуть. И ещё.
— Ты его буди, хорошо?
— Я его бужу.
Он рос и рос, быстро возвращаясь в исходное состояние.
— Чаще буди! — мальчик торопился, видя, что скоро его перестанут понимать, а может быть, и слушать. — Чаще!
— Бу-у-у! — взревел развеселившийся Уот. — Бужу, да! Беру рогатину…
— Зачем рогатину?
— Надо! Рогатину в семь саженей! Меня верхние адьяраи научили! Беру и всаживаю — под рёбра! Кэр-буу! Раз, и под рёбра! Он как завопит! Как вскинется! А я бежать! Хыы-хыык! Гыы-гыык! Потеха! Пусть на мамку кричит, пусть лупит…
— Пусть, — со вздохом согласился мальчик. — Рогатина? Прекрасная идея. Ты, главное, буди. Ему нельзя всё время спать, пропадёт. Не добудимся.
— Спускайся к нам, дядя Сарын! Дам тебе рогатину!
— Спасибо, Уот. Лучше ты ко мне.
— Лучше ты! Вот спроси, зачем? Спроси!
— Зачем?
— Земляное Пузо будить! В две рогатины!
— Нехорошо так о родном отце…
— Хорошо!
— Ну, значит, хорошо. Тебя не переспоришь.
— А-а, буйа-буйа-буйакам!

Позже, когда разлом затянулся окончательно, мальчик, который не был мальчиком, ещё с полчаса поиграл на дудке. Затем он встал и пошёл домой: в насмерть перепуганный грохотом посёлок — и первым, сопровождавшим приход Уота из-под земли, и вторым, ознаменовавшим чьё-то падение с небес. Следовало успокоить людей, вернуть им уверенность в завтрашнем дне. До истории, которая произойдёт с другим мальчиком — вне сомнения, мальчиком, и никем иным — оставалось без малого двадцать лет. Но дудочник знал: когда Юрюн Ар-тойон, Белый Владыка, создавал время, он создал его достаточно. Ещё он знал, что если кто-то и создал время, так уж никак не Юрюн-тойон. Впрочем, вступать по этому поводу в дискуссии Сарын-тойон, больше известный как Первый Человек, не собирался.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

comments powered by HyperComments
Кот-редактор
Emperor of catkind. I controls the spice, I controls the Universe.

А ещё у нас есть