Осколок жизни

Иллюстрации Александра Ремизова

Над миром властвовала метель.

Капитан городской стражи Альбрехт Шор неспешно шагал по улице Медных Грошей и с наслаждением вдыхал морозный и свежий воздух. Сапоги поскрипывали, блестели в вечернем полумраке вывески лавок. С негромким лязгом покачивались на ветру фонари над дверями таверн. Окна каждого заведения были ярко освещены, но внутри царила необычная тишина. Хозяева на месте, готовятся встречать посетителей. Те сейчас в храмах, на торжественной службе, что бывает раз в год. Вечером самого короткого дня, в канун праздника Первой Искры.

Из-за угла навстречу капитану вывернула согбенная, замотанная в тряпки фигура.

Через час-другой свет в храмах вольного города Ринбург, да и всей Нижней Лаксии, погаснет. Старший из жрецов возьмет палочки из освященного ясеня и трением добудет новый огонь, новый свет для нового года. А еще через час добрые ринбуржцы с гомоном повалят из святилищ в таверны — отмечать. Тогда найдется работа и для капитана: разнимать передравшихся выпивох, растаскивать по домам тех, кто во имя Первой Искры попытался насмерть залить выпивкой собственную искру разума. А пока можно дышать чистым праздничным воздухом, слушать тишину, столь редкую для улиц Ринбурга.

Альбрехт прошел Дом Золотых Цапель, расписанный желтыми птицами. Миновал закрытую на замок лавку мясника Клоха. Поморщился, увидев в сточной канаве собачий труп. Из-за угла, с Кривой улицы, навстречу капитану вывернула согбенная, замотанная в тряпки фигура.

— Ха, кто такой? — спросил Альбрехт, больше для вида опуская руку на эфес короткого катценбальгера. Помимо этого меча, незаменимого в ближнем бою, капитан не носил иного оружия.

— Я это... Плоский Ганс, — сиплым голосом ответила фигура, замедлив шаг. — Не узнал, что ли?

Альбрехт разглядел грязные лохмотья, седые патлы, морщинистое лицо с черным провалом повыше рта. Нос Ганс потерял из-за дурной болезни еще в молодости, и тогда же заработал прозвище.

— Узнал, — кивнул капитан. — Хотя в такой вьюге родного брата за пару шагов не узнаешь.

Мело и в самом деле знатно. Крупные снежинки завивались в столбы, кружились и танцевали. В вихрящейся тьме прятались стены домов, пропал из виду торчавший над Серой площадью шпиль храма Пяти Шагов. Сугробы росли и толстели на глазах, как безногие белые свиньи.

— Это уж точно, клянусь Злым Пророком, — Ганс прокашлялся и сплюнул. — Ты почему не на службе?

— Я-то как раз на службе, — Альбрехт хмыкнул. — А что до храмов, Первая Искра родится и без меня. За сорок пять лет я, знает Творец, насмотрелся на жрецов и на их пыхтение. Ну и должен же кто-то приглядывать за порядком, пока мои парни молятся и дышат ладаном?

Час назад капитан отпустил подчиненных на праздник. Остались караулы у Речных и Южных ворот, а с полдюжины стражников присоединятся к командиру, когда завершится служба.

— Тоже верно, — Ганс закашлялся. — А я приболел, отлеживался два дня. Но сейчас нужно работать. Нельзя, чтобы горожане упустили шанс начать новый год с доброго дела. Ведь так?

В цеху нищих Ринбурга Плоский занимал высокое положение, был одним из трех старшин. Ему принадлежало очень доходное место у главных дверей храма Пяти Шагов.

— Поторопись, а не то кто-нибудь покусится на твой «прилавок».

— Я им покушусь! — помянув кишки Разрушителя, Ганс заковылял в сторону Серой площади и почти сразу скрылся за пеленой метели. А капитан стряхнул с усов налипшие снежинки и пошел дальше.

Молодые годы Шор, четвертый сын богатого стеклодува, провел в странствиях. В пятнадцать сбежал из дома, присоединился к шайке бродяг. Выжил во время крысиного мора, охватившего северную Арманию. Выучился обращаться с пикой и мечом, угодил в ландскнехты. В составе роты наемников побывал далеко на юге, у теплого моря, видел горы Гельвеции и каналы Нодера, сражался под знаменами дюжины герцогов и полусотни баронов. Получил с полдюжины ран и несколько раз едва не отдал душу.

И двенадцать лет назад, будучи уже лейтенантом в кампании Лоренцо Страшного, решил, что хватит. Вернулся в родной Ринбург, купил дом и женился. Но тихая жизнь не сложилась: торговля не пошла, жена умерла при родах. И Альбрехт Шор снова взял в руки оружие, чтобы защищать от разбойников и лиходеев город, где появился на свет, и где ему, скорее всего, предстояло умереть. За годы его капитанства в Ринбурге сделалось тише, бандиты и воры присмирели, даже нищие потеряли толику наглости. А Шор привык, втянулся в работу стражника, полюбил ее.

Он дошел до Дома Толстого Монаха, подмигнул изваянию пухлого францисканца, стоявшему в нише над дверью. Раскланялся с хозяином таверны «У коричневого пса», выбравшимся на крыльцо вытряхнуть коврик. И по улице Пекарей добрался до площади Великих Бургомистров, откуда в хорошую погоду открывается вид на синий Везер. Сейчас река пряталась за пологом из снега. Стоявшие полукругом статуи градоначальников выглядели такими белыми, словно их атаковала огромная стая голубей.

Ветер ударил в лицо, запорошил глаза, захлопали полы плаща. Альбрехт подумал, что в такую погоду ни один преступник на улицу не вылезет, и что пора зайти в одну из таверн, выпить стаканчик глинтвейна. Осталось только выбрать, в какую: капитану будут рады почти везде...

И в этот момент с улицы Башмачников донесся пронзительный крик.

— Стой, негодяй! — завопил кто-то фальцетом. — Убили! Убили, люди добрые!

— Глинтвейн отменяется, — пробормотал Шор, вытер лицо и скорым шагом направился на вопли. Когда повернул на улицу Башмачников, стал виден желтый фонарь над дверью и рядом — круглая вывеска из жести. Изображенный на ней рыцарь держал кружку с пивом, по широкому и довольному лицу ползали блики. Прямо под вывеской прыгал, орал и размахивал руками толстяк в белом фартуке и широких черных штанах. Глаза у него были вытаращены, на упитанной физиономии застыл ужас.

— Тихо, Йохан! — рыкнул Альбрехт, понимая, что в такой ситуации лучше всего помогут громкий голос и уверенные манеры. — Не ори!

— О, капитан! Слава Творцу! — хозяин таверны «Бодрый паладин» всплеснул руками. — Как ты вовремя!

— Это уж точно, — хмыкнул Шор. — Хватит стонать, рассказывай — кто кого убил, куда убежал.

— Ну, оборванец... гостя, а потом умчался вон туда, — пребывавший в откровенном помрачении чувств толстяк Йохан ткнул пальцем в сторону храма Прозревшего Яна. Альбрехт разглядел следы, прикинул, что они останутся различимыми еще минут пятнадцать, затем их заметет снегом.

— Хорошо, — сказал он. — Веди внутрь. Гляну на тело. И чего это во время праздника людям по святилищам не сидится?

Раздраженно дернув головой, он вслед за Йоханом взошел на крыльцо «Бодрого паладина». Внутри было тепло и тихо. Потрескивал огонь в большом очаге, с кухни долетали вкусные запахи жареного лука, острых колбас и жира. А на лавке у стены, откинувшись на спину и глядя в потолок удивленными глазами, лежал труп. На столе перед ним валялась кружка, блестела лужица пролитого пива.

— Он сидел... тот подошел и сделал что-то, а этот упал... — икая и шмыгая носом, принялся бормотать Йохан.

— Конечно, — Альбрехт снял перчатки, подошел к мертвецу и начал его осматривать. Одет убитый был в серый протершийся камзол. Лицо его выглядело изможденным, под глазами — мешки, среди коротких седых волос розовела лысина. Рядом с убитым на лавке лежал короткий меч в кожаных ножнах, на поясе висел кошель из замши, пустой и сморщенный. И, что странно, на теле не было никаких повреждений.

— Хм... — Альбрехт пощупал безжизненное запястье трупа. — Я его не знаю. Похож на обедневшего дворянина откуда-нибудь с запада, из Нодера или Фаллонии. Теперь рассказывай...

Из спутанной и торопливой речи хозяина «Бодрого паладина» стало ясно, что седой приехал, когда начало темнеть. Его лошадь поставили в конюшню, а постоялец въехал в маленькую комнату на втором этаже. Занес вещи, сам сошел в общий зал, чтобы поужинать.

— А второй, тот, который убийца, зашел только что... грязный, какой-то черный весь, ободранный, одет странно... Я хотел его выгнать, клянусь Творцом, нечего бродягам приличное заведение пачкать. Но не успел. Он сразу к этому господину шмыгнул, — здесь голос Йохана дрогнул. — И руку так... протянул, словно за милостыней.... А господин захрипел и повалился...

— Вот как? Ты не заметил оружия?

— Э... вроде бы нет... — хозяин «Бодрого паладина» выпучил глаза. — Нет... ничего не заметил.

— Очень странно, — Альбрехт нахмурился, еще раз осмотрел лицо, шею и руки погибшего — вдруг где остался след от отравленной иглы? Но на коже трупа не было ни малейшей царапины. — Не понимаю, отчего он умер... Такое впечатление, что твой гость просто прекратил дышать.

— Магия? — Йохан и сам, судя по побагровевшей физиономии, дышать перестал. — Надо позвать господина Юлиуса...

Ринбург, как и любой другой вольный имперский город, имел право нанимать мага. А поскольку денежки у магистрата водились, он этим правом пользовался. Юлиус Штайн, колдун довольно молодой, но умелый и опытный, жил в большом доме около Северных ворот.

— Можно и позвать. Да только он вернется не раньше, чем через три дня. Уехал к родне на праздники, — Альбрехт, как хороший капитан стражи, знал обо всем, что происходит у него в городе. — Поэтому придется обойтись так. Прикажи унести тело в комнату и позови лекаря. Лучше всего — старого Герхарда с Гнилой улицы. Пусть осмотрит труп. Вдруг я не заметил чего-нибудь? Во-вторых, прикажи слугам не болтать, хотя бы до завтрашнего утра. Понял?

— Да, клянусь Творцом! — хозяин «Бодрого паладина» кивнул.

— Я пойду по следу. Попробую выяснить, что это за бродяга, — Шор поднял руку к груди и нащупал под камзолом и рубахой твердый кругляш амулета. — Так, а это что у тебя такое?

Лоскут выглядел ветхим, словно его соткали лет сто назад.

В покрывающей пол золотистой, свежей соломе виднелся обрывок грязной ткани. А рядом лежал комочек черной, сырой земли.

— Не знаю.

— Хм, посмотрим, — Альбрехт нагнулся, подобрал то и другое.

Лоскут выглядел таким ветхим, словно его соткали лет сто назад, и пах гнилью. Земля, наоборот, казалась свежей, ничуть не промерзшей, точно ее выкопали не посреди холодной зимы, а весной.

— Только час назад пол подмели, Творцом клянусь, — сказал Йохан. — Солому свежую вот постелили...

— Ладно, я понял, — прервал его Альбрехт. — Сделай то, о чем я просил. Сам зайду позже.

— Э, капитан, а может быть... — хозяин «Бодрого паладина» помялся, — дать вам кого-то из парней поздоровее? Да с дубиной. Кто знает, куда этот тип побежал? Он ведь убийца. Или ты своих позови...

— Не бойся за меня, — Шор хмыкнул и огладил усы. — В этом городе нет такой опасности, с которой я не справлюсь в одиночку.

И он положил руку на эфес катценбальгера.

— Как знаешь, — в голосе Йохана не было убежденности. — Да сбережет тебя Хранитель и все Прозревшие его...

— Надеюсь, им не придется вмешиваться.

Альбрехт натянул перчатки, запахнул плащ на груди и вышел из таверны. Закрыл дверь, повернулся. В лицо швырнуло целую горсть снежинок, глаза запорошило, а кожу неприятно защекотало.

— Вот зараза, укуси ее демон, — прорычал капитан, прикрывая глаза рукой.

Снег усилился, повалил стеной. На мостовой, где недавно темнели отпечатки, не осталось ничего. Похоже, сегодня не удастся обойтись без амулета, что делает взгляд более зорким и обостряет внимание.

Изготовил медный кругляш на цепочке Юлиус Штайн, причем сделал это за счет городской казны. Поэтому Альбрехту приходилось носить его. Но пользовался им капитан очень редко и неохотно. Он полагал, что настоящий мужчина должен решать проблемы без помощи колдовства. Но упертым дурнем Шор не был и хорошо понимал, когда имеет смысл отступить от принципов.

Засунул руку под плащ и сквозь камзол снова взялся за амулет. По предплечью побежала едва заметная щекотка, глаза кольнуло. Нафаршированный снежинками мрак стал будто прозрачнее, а на мостовой обозначились еле заметные вмятины.

— Так-то лучше, — пробормотал Альбрехт и пошел по следу.

Метель выла и бесновалась, через стоны ветра с трудом прорывался праздничный звон колоколов. Капитан шагал, прикрывая лицо от свирепых порывов и нагнувшись вперед. Левую руку не убирал от амулета, опасаясь потерять след, а правую держал на мече. Под ногами хрустел снег, полы плаща хлопали, холод лез под одежду.

Альбрехт прошел улицу Башмачников до конца, обогнул храм Прозревшего Яна. Через Кошачий переулок вышел к таверне «Пьяный гном» и начал спускаться к Везеру, к той части города, что лежит у городской стены и носит прозвание Разоренный Порт. Почему — не помнил никто из старожилов и даже из магов. Обитал в Разоренном Порту народ солидный: цеховые старшины, известные мастеровые, купцы из Торговой Сотни. Люд победнее селился только у самой стены.

— Что за ерунда? — пробурчал капитан, обнаружив, что след, миновав дом Серой Мыши, сворачивает налево. — Откуда тут эта улочка? Здесь должна быть лавка Старого Франца.

Он потряс головой, но улица, которой тут раньше не было, и не подумала исчезать. Пригляделся и обнаружил, что лавка ювелира находится чуть дальше, и что на ставнях ее, как обычно, блестят нанесенные золотой краской изображения змей. Знак для любителей чужого добра.

— Это что, морок? Или память подводит? — Альбрехт нахмурился и обтер с усов налипший снег. Улочка была узкой и темной. Детали мешал разглядеть снег, и чудилось за его пеленой странное движение. Мрак колыхался, по нему шла рябь, как по поверхности пруда.

— Что за ерунда? — капитан подумал, почесал в затылке, сделал знак Творца и решительно шагнул вперед. И буквально через десяток шагов уткнулся в крыльцо каменного дома.

Этого строения Шор тоже не помнил. Двухэтажное, с мощной дверью, окованной стальными полосами, и с застекленными окнами, оно напоминало жилище зажиточного купца. Некоторые окна были освещены, тусклый желтый свет еле пробивался через щели меж занавесками. И след, вне всяких сомнений, вел внутрь.

— Вразуми меня Прозревший Георг, — Альбрехт помянул небесного покровителя воинов, взошел на крыльцо и постучал. Невольно вздрогнул, когда дверная ручка, отлитая в виде головы волка, недобро оскалилась.

— Вот ведь чушь мерещится... — пробормотал капитан, нервно сглатывая.

На стук никто не отозвался. Альбрехт постучал еще раз. Подождал немного и, чуть помявшись, взялся за ручку и повернул. Дверь открылась с мягким скрипом, и он шагнул внутрь. Оказался в просторной прихожей с высоким потолком и масляными лампами на стенах. В их свете капитан разглядел большое зеркало на стене напротив входа, увидел в нем свое отражение — мрачное, промокшее и даже немного испуганное. Усы торчат, как у рассерженного кота, в серых глазах — недоумение.

Почти незаметная до этого момента дверь справа от зеркала распахнулась. В прихожую вошел статный, маленького роста мужчина с пышными седыми волосами. Падающие на плечи локоны блеснули в свете ламп, сверкнуло серебряное шитье на черном колете.

— Добрый вечер, — проговорил мужчина. — Чем могу помочь, капитан?

— Вы меня знаете? — удивился Альбрехт.

— Конечно, — седой подошел ближе, стали видны мерцающие, очень большие глаза и необычно белое лицо. — Все обитатели Ринбурга наслышаны о вас, даже некоторые жители этого дома.

— Почему тогда я не знаю вас? — Шор почувствовал, что начинает злиться: слишком много непонятного и странного произошло за один вечер.

— Потому что Богадельня Прозревшего Саймона обычно не нуждается в вашей помощи.

— Богадельня? Это богадельня? — злость ослабела, уступив место удивлению.— И о ней я никогда не слышал...

Богаделен, где давали приют больным и одиноким старикам, в городе было две. Одна располагалась в восточном пригороде, при монастыре сестер Ордена Серебряной Розы. Вторая занимала дом у Речных ворот и содержалась на деньги нескольких очень богатых купцов.

— Это неудивительно. О нас мало кто знает, — седой пожал плечами, точно извиняясь. — Хотя я должен представиться. Возможно, мое имя вам многое объяснит. По всей Армании я известен как Рутгер Красный.

— Э... — это имя Альбрехт знал, вот только не помнил откуда. — Красный... Рутгер... маг?!

Вспомнил, что года два назад по тавернам болтали что-то о буйствах кобольдов в шахтах Рудных гор. Говорили о том, что справиться с ними сумел только один колдун, и называли его странное прозвище...

— Точно, — кивнул седой. — Наша богадельня, скажем так, не для простых людей... Поэтому обычно даже увидеть ее невозможно.

Мысли в голове капитана заскакали, точно испуганные белки. Богадельня не для простых людей? Почему в ней оказался маг? И при чем тут Прозревший Саймон? Для приютов обычно выбирают иного небесного покровителя. Что про этого типа сказано в Триедином Писании? Альбрехт вспомнил, и его прошиб холодный пот: Саймоном звали того колдуна, что пытался состязаться с воплотившимся Хранителем, а затем уверовал в него, вроде бы получил прощение и... Так что, в богадельне, укрытой в самом центре города, обитают старые, лишенные сил маги?

— Вижу, вы поняли, — благосклонно проговорил Рутгер Красный. — А я повторю вопрос: чем могу помочь, капитан?

— А... ну да, — Шор кашлянул, пытаясь вернуть мыслям стройность, огладил усы. — Дело в том, что в вашей... вашем здании скрывается убийца.

— Вряд ли, — Рутгер покачал головой, глаза его на мгновение замерцали чуть ярче. — Дом невозможно заметить...

— Но я-то его увидел и вошел сюда!

— Да. Но вы, капитан, шли по следу, ведомые чувством долга и амулетом, сработанным, если не ошибаюсь, коллегой Юлиусом. Против такого сочетания не устоит даже Стена Иллюзий. Но едва вы перешагнули порог, я узнал об этом. Как узнал бы и о том, что в богадельню проник кто-нибудь другой...

— Да? А что вы скажете на это? — и Альбрехт указал туда, где на дощатом полу лежала щепоть черной сырой земли. Точно такой же, какую Шор обнаружил в «Бодром паладине».

— Хм, да... — Рутгер сделал мягкий, скользящий шаг и присел на корточки. Взял землю и осторожно понюхал. — Очень, очень странно, клянусь гнездами никси. Этого не было тут час назад...

— Теперь вы мне верите? — спросил Альберт.

— Я с самого начала не сомневался в вас, капитан, — голос мага сделался чуть жестче. — Но и вас можно ввести в заблуждение, как любого человека или не человека... Так, если нет возражений, я попробую узнать кое-что...

Рутгер встряхнул руками, точно сбрасывая с них капли воды. Около его кистей вспыхнуло и погасло призрачное мерцание. Пол вздрогнул, взлетели пылинки, образуя что-то вроде дымного столба. В углах задвигались, оживая, тени, откуда-то донесся неприятный шелест. Капитан наблюдал за происходящим с тревогой и удивлением. Он многое видел в жизни, но никогда — как творит волшебство настоящий, могущественный маг.

— Да, удивительно... — проговорил Рутгер, морща лоб. — Похоже, тут кто-то и в самом деле прошел. Пойдемте, капитан, посмотрим...

И он двинулся к двери слева от зеркала. За ней обнаружилась широкая лестница, ведущая на второй этаж. Перила из коричневого дерева блестели, как отполированные, ступеньки скрывал бордовый ковер с золотым рисунком. На стенах, как и в прихожей, горели лампы.

— Похоже, что кто-то из наших обитателей стал причиной ваших неприятностей, капитан, — говорил Рутгер, пока они неспешно поднимались. — Хотя каким именно образом, понять не могу. Мало кто из них вообще выходит из богадельни... Сегодня на службу ушли лишь пятеро. И это в главный праздник года!

— Но они же... э, маги.

— Это верно, а магия может лишать жизни. В том числе и на расстоянии. Но к старости колдунов, как и простых людей, начинают меньше интересовать обычные удовольствия. Вино, любовь, еда, убийства — что горячит молодую кровь, не привлечет внимания пожилого волшебника. Да и чародейство их становится другим, оно все больше уходит внутрь их самих... Надеюсь, я понятно объясняю?

— Вроде да, — буркнул Альбрехт без особой уверенности.

Лестница закончилась, и они оказались в коридоре, проходившем через весь дом. Тут имелись те же лампы, в покрытых деревянными панелями стенах виднелись двери, пол устилали ковры, толстые и зеленые, как молодая трава. Пахло чудно — смолой и цветами.

— Другими словами, они больше не мечут молнии, не заклинают духов и не создают чего-либо вещественного, вроде зачарованных мечей или амулетов, — Рутгер повернул направо. — Старики колдуют, но так дивно и изощренно, что их магия непонятна даже мне, хотя я посвятил чародейству много лет, — он остановился у одной из дверей, — сюда, если верить следам, вошел тот, кого вы ищете...

На двери белой краской был нарисован скелет с мечом и в шлеме. Глаза воина горели багровыми огоньками.

— Тут живет Август Хунтцель, тишайший из стариков, которого я знаю. И он-то как раз ушел в храм, — Рутгер провел рукой перед дверью, и глазницы скелета погасли, он умер, стал обычным рисунком. — Попробуем зайти, посмотрим, что творится внутри.

Дверь открылась, и в тот же момент Альбрехт ощутил сильный запах падали, будто где-то рядом давно сдохло крупное животное. Вслед за магом шагнул за порог и оказался в просторной, очень уютной комнате.

Стены были затянуты голубой тканью, в углу стояла большая кровать с пологом на столбиках. Окно скрывали занавеси, от него доносился шорох бьющего в стекло снега и голос метели. Рядом располагался большой шкаф темного дерева. Потрескивали угли в небольшом камине, от которого шло тепло. В центре помещения находился столик, на нем горела необычно толстая свеча из черного воска. У стола стояло роскошное кресло с высокой спинкой, на ней валялась медвежья шкура. А на полу, около стола, лежал мертвец в драной и грязной одежде.

— Ох, Творец и все Прозревшие его! — не удержавшись, воскликнул Альбрехт. — И это ваш тихий старик?

— Это некровитал, — помрачневший Рутгер покачал головой. — Труп, с помощью колдовства обретший возможность ходить и даже разговаривать. Создать такого сложно, и пользы от него мало...

— И этот некро-кто-то-там сегодня убил человека.

Труп подходил под описание хозяина «Бодрого паладина»: черная кожа, покрытая пятнами, грязный балахон, сделанный, судя по всему, из погребального савана... Воняло от лежавшего жутко, а в руке его было зажато что-то крохотное, мерцающее.

Воняло от лежавшего жутко, а в руке его было зажато что-то крохотное, мерцающее.

— Невероятно... очень странно. Не может быть. Зачем? — Рутгер Красный выглядел сбитым с толку. — Если маг хочет убить кого-то, есть сотни простых способов. С некровиталом очень много возни... Да и силы с ловкостью в нем меньше, чем в простом человеке. Ума и вовсе нет. Он годится лишь для простых, шаблонных дел.

— А что у него в руке?

— Давайте посмотрим, — маг шагнул вперед, наклонился. Когда отогнул полусгнившие пальцы, из них выскользнул сверкающий шарик. Замерцал, в нем замелькали картинки, капитану показалось, что он услышал тонкий, писклявый голос. Но тут Рутгер схватил шарик, и все затихло. — Да, очень странно... Кем, вы говорите, был погибший?

— Дворянином откуда-то с запада, — буркнул Альбрехт. — Пожилой, небогатый. Приехал только сегодня...

— И умер, — закончил фразу Рутгер. — Причина смерти мне ясна. Она вот в этой штуке.

Он развернул ладонь и продемонстрировал шарик, по светящимся стенкам которого плыли разноцветные пятна, похожие на розовые облака или на искаженные лица.

— Что это? — спросил капитан.

— Осколок жизни. Воспоминаний, силы, энергии, памяти — называйте как хотите. То, что еще недавно принадлежало дворянину с запада. А потом было у него отобрано вот этим некровиталом.

— Но зачем? Чтобы убить?

— Вряд ли, — маг покачал головой. — Забери он такой кусочек у вас, вы бы ничего не почувствовали, ну разве что легкое недомогание. Но в нашем госте оказалось слишком мало жизни, и так получилось, что некровитал, умеющий лишь исполнять возложенную на него задачу, забрал ее всю. Исчерпал до дна. И бедняга умер, не успев даже понять, что происходит. Но зачем все это затеяно — пока непонятно... Ясно одно: труп будет ходить и вести себя подобно живому, пока горит эта свеча. Пожалуй, стоит избавиться от него.

Рутгер шагнул вперед и сжал пальцами фитиль. Пламя зашипело, погасло, комната погрузилась во мрак. С пола донесся тяжелый всхлип, заставивший Альбрехта покрыться холодным потом и схватиться за катценбальгер. Мертвец медленно, двигаясь рывками, встал, глаза его повернулись, пальцы на руках согнулись.

— Сейчас он вернется к себе в могилу и будет лежать там, пока свеча не загорится вновь, — маг отступил в сторону, давая некровиталу дорогу. Тот проковылял к двери и исчез в коридоре. — Но надеюсь, этого не случится. Больно уж отвратительное колдовство...

— А почему вы не замечали, когда он входил?

— Сторожевые заклинания рассчитаны на живых, — Рутгер вынул из кармана другую свечу, самую обычную, зажег ее щелчком пальцев. — Мертвеца для них не существует... А ну-ка, осмотримся... зачем нашему тишайшему Августу Хунтцелю нужен лоскут чужой жизни?

Осматривался маг странно: ходил из угла в угол, бормоча себе под нос и даже не вглядываясь в обстановку.

— Что там такое? — Шор, которому надоело бездействие, указал на шкаф, створки которого как-то чудно светились.

— Там? — маг оглянулся, стало видно, что его глаза мерцают, подобно углям. — О, амулет коллеги Юлиуса творит чудеса. Вы разглядели то, что не заметил я. Хотя искал совсем другое.

Он подошел к шкафу и распахнул его. Стала видна куча одежды и стоявшее на ней зеркало, точнее — рама от зеркала, на две трети заполненная осколками цветного стекла.

— Витраж? — Альбрехт выпучил глаза и понял, что перед ним вовсе не стекло. Осколки мигали, меняли цвет, в них появлялись и исчезали картинки, мутные и яркие, прекрасные и жуткие. Там появлялись люди и здания, леса и моря, животные и улицы, — все, что видит человек в жизни. Сцены рождения, обыденного существования и смерти.

— Невероятно... — Рутгер осторожно наклонился, чуть ли не уткнулся носом в «зеркало».— Совершенно не представляю, как это можно сделать. Хотя в нашем ремесле я далеко не из последних. Невероятно...

— А что это, во имя Творца? — капитан облизал пересохшие губы.

— Трудно ответить. Это, ну... что-то вроде полотна, сотканного из осколков чужих жизней. То, что принес некровитал сегодня, заняло бы место именно тут. Здесь появился бы новый кусочек...

— Но зачем?..

— Создавать такую штуку? — маг поскреб в затылке. — На этот вопрос ответить просто. Старики есть старики, и жизни в них все меньше, а то, что с ними происходит, большей частью скучно и неприятно. Но желание ощутить жизнь во всей полноте не меньше, чем в молодости. Именно поэтому пожилые люди часто надоедают детям и внукам беспрерывными расспросами. Чтобы хоть как-то прикоснуться к течению жизни. Понятно?

— Да.

— Но у чародея больше возможностей, чем у простого человека, — Рутгер поднес ладонь со светящимся шариком к самым глазам, словно пытаясь заглянуть в него. — И Август пустил свою силу в ход. Поднял некровитала, вложил в него задание. Когда тот приносил осколки чужих жизней, Хунтцель ловко вставлял их сюда и наслаждался. Каждый кусочек можно оживить. Скорее всего, нужно просто дотронуться. Но нам этого делать не следует, полотно слушается только хозяина.

— Да, я понял, — Альбрехт подумал, что с подобным убийством (или ограблением?) ему не приходилось сталкиваться за все годы в страже. — Но что надо сделать... ну, чтобы это не повторилось?

— Вот и я думаю над тем же, — маг сделал сложное движение, и шарик на его ладони истаял разноцветным дымом. — Уничтожить некровитала? Август создаст еще одного. Подчинить старого и сделать так, чтобы он брал у тех, у кого жизни излишек? Не получится. Разбить полотно — жестоко по отношению к старому человеку.

— А если рассказать ему, что произошло? — предложил Шор.

— Ты знаешь, что такое разговаривать с упрямыми стариками? — вопросом ответил Рутгер. — Вот тут как раз такой случай, усложненный тем, что старик может запросто тебя, да и меня зачаровать. А чужую магию он мигом почует и разрушит, пошевелив пальцем. Так что мы поступим проще. Жди меня здесь, — он передал свечу капитану и направился к двери.

Альбрехт остался в комнате один, и ему начало казаться, что из-за шкафа за ним кто-то наблюдает, а из-под кровати раздаются подозрительные шорохи. Захотелось оказаться где-нибудь подальше от этой комнаты, желательно — в таверне, с кружкой пива в руке. Маг, к счастью, вернулся быстро.

— Вот, — сказал он, выкладывая на стол тарелку синего фарфора, украшенную узором из белых цветов.

— Что это? — Шор выпучил глаза.

— Названия у нее нет. Но работает следующим образом, — Рутгер вынул из кармана спелое краснобокое яблоко, по комнате поплыл сладкий аромат. — Кладем сюда, чуть толкаем и...

Яблоко качнулось, перевернулось и неожиданно покатилось дальше, держась края тарелки. А в центре ее цветочный рисунок задрожал, сделался нечетким. Что-то начало проступать через него: очертания высоких домов с черепичными крышами, цветущие сады...

— Ого! — только и сказал Альбрехт, увидев, как картинка оживает: меж домов ходят люди в длинных цветастых одеждах, шныряют крысы, летит воздушный змей и несется за ним детвора...

— Надеюсь, Хунтцелю эта штука тоже понравится, — маг улыбнулся. — Нашел я ее в одной из кладовых нашей богадельни месяц назад, когда копался там со скуки. Кто это изготовил, когда — неведомо. Вещи в кладовых копятся давно, и вещи непростые. Лишь такие, что остаются после умерших чародеев. Сейчас мы положим тарелку на стол и тихо удалимся. Август вернется из храма, найдет ее и непременно заинтересуется. А когда разберется, что к чему, а он непременно разберется, то забудет и о некровитале, и о своем зеркале. Ведь это яблоко позволяет заглядывать куда угодно, наблюдать за чьей хочешь жизнью...

— А если... если кто-нибудь еще из обитателей вашего приюта, ну... тоже лишит кого-нибудь жизни?

— Проблемы нужно решать только после их появления, дорогой капитан, — Рутгер повел рукой над тарелкой. Яблоко прекратило кататься, картинка побледнела и исчезла, будто утренний туман под лучами солнца. — Лишит — тогда и будем разбираться. Дорогу сюда вы теперь знаете. Но не советую показывать ее еще кому-нибудь. Это может кончиться плохо, — и он улыбнулся холодно и равнодушно.

— Да я и в мыслях ни держал, клянусь Прозревшим Георгом... — забормотал Альбрехт.

— Вот и хорошо, что мы друг друга поняли. Так, — маг огляделся. — Теперь осталось убрать следы нашего пребывания, — он хлопнул в ладоши, по стенам прошла судорога, в комнате что-то неуловимо изменилось, хотя все вроде бы осталось на тех же местах. — Ну вот, мы можем уходить. Старик, готов поставить что угодно, решит, что тарелка — праздничный подарок, и возьмется за нее сегодня же...

Они вышли в коридор, Рутгер аккуратно прикрыл дверь. Скелет на ней вновь ожил, в черных провалах глаз засветились алые огоньки.

— Так-то лучше... — Красный замер, и капитан услышал, как за соседней дверью, которую украшал огнедышащий дракон, что-то негромко взревело. — Опять старый Руди чудит со своими химерами. Ладно, пойдемте. Хватит с вас на сегодня впечатлений.

Вслед за магом Альбрехт прошел к лестнице, спустился в прихожую, где так же спокойно горели светильники и блестело зеркало на стене.

— Ну, господин Шор, — проговорил Рутгер, поворачиваясь. — Был рад познакомиться с вами лично. Прошу извинить, что не могу уделить вам больше времени. Но очень скоро начнут возвращаться постояльцы, и я, сами понимаете... — он развел руками. — С праздником вас, всего хорошего, до встречи. Надеюсь, случится она при менее печальных обстоятельствах.

— И я надеюсь, — капитан прокашлялся. — Можно один вопрос? Напоследок?

— Почему бы нет?

— А что делаете тут вы? Вы вроде бы еще не так стары...

— Отрабатываю свой срок, — колдун посуровел. — Каждый из чародеев Армании, что вошел в силу, проводит тут полгода. Отдает долг старшему поколению, следит за тем, чтобы охранные заклинания работали как надо, чтобы не случалось неприятностей вроде той, что произошла ныне. Очередь дежурств в Богадельне Прозревшего Саймона известна на годы вперед. И если кто вздумает отказаться, его ждут очень большие проблемы... Вы поняли?

— Э... да. До встречи, — Альбрехт поклонился, повернул дверную ручку и вышел на крыльцо.

Ветер швырнул в лицо горсть снежной крупы. Капитан вытер усы, повел плечами под плащом и зашагал вперед, к выходу из переулка. У дома Старого Франца обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на богадельню магов. Но различил только очертания двухэтажного строения. За лавкой капитан повернул направо и пошел в сторону храма Прозревшего Яна.

Через вой ветра пробивался праздничный звон колоколов. Народ с гомоном и смехом торопился к тавернам, чтобы занять место получше да побыстрее взяться за кружку пива или стакан вина. Шестеро стражников наверняка уже ждали капитана у западной стены святилища Пяти Шагов.

А Альбрехт Шор неспешно шел по ночному Ринбургу. В голове его, подобно облакам снега, крутились мысли. О совершенном сегодня убийстве, которое не было убийством, и о том, как объяснить произошедшее в «Бодром паладине». Снежинки тыкались в лицо холодными мокрыми носами, каждый шаг сопровождался сочным хрустом...

Над миром властвовала метель.

© Д. Казаков, 2008