«Цифровой концлагерь строится не злодеями, а удобными сервисами». Беседа с Юдханджаей Виджератне, фантастом со Шри-Ланки

Когда я писал этот роман, то старался придерживаться максимального реализма. А в реальности мы всё дальше отходим от открытого интернета: сначала в интернет по типу «огороженного сада», а дальше уже в этом «саду» мы всё больше зацикливаемся на новостной ленте, становимся рабами бесконечного скроллинга. А количество лайков, подписчиков и репостов — то, что раньше существовало в малом масштабе, — теперь выходит на уровень огромных аудиторий.

И вот перед нами с полдесятка больших огороженных «садов», и в каждом у любого из нас есть своя ценность: сколько у нас подписчиков, сколько лайков мы получаем, как сильно влияем на других и так далее.

О социальных сетях можно сказать и много хорошего; в конце концов, без них меня бы здесь просто не было. Но в конечном счёте они породили алгоритмы, которые оценивают людей и их взаимодействие, а это меняет саму природу общения. Скажем, там, где раньше мог состояться рассудительный разговор, люди будут общаться более агрессивно или более театрально — словом, более экспрессивно, потому что это повышает их «Номер».

В сфере банков и кредитных рейтингов это существует уже давно, и теперь мы видим, как финансовый аспект срастается с социальным. Введение метрик для людей само по себе не плохо — такие вещи существуют практически в любой сфере. Скажем, в науке мы оцениваем важность статьи по количеству цитирований. И когда мы сталкиваемся с наплывом контента, то ищем способ уменьшить пространство поиска, чтобы эффективнее находить нужную информацию.

Но сейчас метрики стали проникать практически во все аспекты нашей социальной жизни — отчасти они затронули даже взаимодействие людей вне сети. Мы делаем фото и пытаемся понять, сколько лайков и репостов оно получит, если запостить его в соцсети. В общем, на мой взгляд, все эти проявления постепенно сходятся воедино.

О, это очень сложный вопрос, но давайте попробуем на него ответить. Здесь мне на ум приходит роман «Мы» Евгения Замятина. Насколько мне известно, он был первым, кто в полной мере исследовал проблему «нумерификации» общества. Если я правильно помню, в его книге показан идеальный паноптикум — тотальная слежка за каждым человеком, а суть сводится к тому, что раз общество «Мы» основано на научных принципах, значит оно лучше, и персонажи романа с этим согласны.

Я думаю, мы должны проявлять осторожность, когда кто-то говорит «так лучше» или «так правильнее». Это не значит, что все пути равноценны. Но агрессивную риторику распознать проще: когда кто-то направляет на вас пистолет и говорит «делай так» — здесь всё ясно, вы прекрасно понимаете, что это насилие и принуждение. Куда сложнее распознать и оказать сопротивление тому, что подаётся как простое удобство. Как с идеей «Номера» в «Цифровой касте».

Я считаю, мы должны быть внимательны, когда реклама удобства идёт рука об руку с пропагандой «лучшего мира». Хороший пример — это сегодняшний ИИ. Я уже давно работаю в сфере машинного обучения и искусственного интеллекта, и когда-то это был инструмент для узких специалистов и нишевых задач. Но теперь он подаётся иначе: как ваш личный помощник, как программист, как ваш друг, ваша девушка, ваш психотерапевт. Ах, как удобно, что вам больше не надо говорить с людьми! ИИ может стать вашим учителем всего за несколько долларов в месяц. И вот когда удобство сочетается с идеей «лучшего мира», нам нужно быть осмотрительнее, потому что в такой ситуации мы чаще склонны заглотить наживку.

Мы сами себя в этом убеждаем, а потом спустя десять лет жалуемся, что Airbnb разрушает жилищную экономику, что работающие люди не могут свести концы с концами и что наш мир катится по наклонной. В общем, стоит быть внимательными, когда кто-то заводит речь об удобстве.

Я не думаю, что это невозможно. Я думаю, что сопротивление вполне может появиться, но на тот момент я сильно разочаровался в способности сопротивляться угрозе, которая маячит на горизонте. Нам это плохо даётся. Люди вообще в этом смысле довольно странные и любопытные существа. Видите ли, когда появляется такая угроза и кто-то указывает нам на проблему, большая часть из нас переходит в «режим аудитории»: мы можем выступать с критикой, но не оказываем активного сопротивления, не вкладываем в это силы. Будем строчить твиты о том, как опасен ИИ, но не станем открывать фонд, который будет, к примеру, финансировать некоммерческие организации, которые смогут что-то сделать с этой технологией. И действовать мы начинаем, когда уже не отвертеться.

Иногда нам удаётся собраться с силами и что-то предпринять. Из недавних примеров можно вспомнить «Проблему 2000 года». Тогда люди приложили массу усилий, а теперь некоторые задаются вопросом: а действительно ли это было так важно? Однако эта проблема действительно могла вызвать коллапс информационных сетей по всему миру, и мы с ней справились.

Другой пример — озоновые дыры. В какой-то момент мы решили: давайте введём законы и запреты, и, может, тогда озоновый слой восстановится сам. Словом, мы плохо умеем решать проблемы в дальней перспективе, но хорошо справляемся с ними на ближней дистанции.

Ещё один пример — Шри-Ланка. Я уже давно жалуюсь на проблему изменения климата: мы тропическая страна и пострадаем одними из первых. Но только сейчас общество стало по-настоящему обращать на проблему внимание, но вовсе не потому, что активисты годами маршировали по улицам — это вообще ни на что не повлияло. А повлиял циклонВ декабре 2025 года, циклон «Дитва», который обрушился на остров и унёс жизни шестисот человек. Вот тогда люди, наконец, задумались.

Ещё свежий пример — это стремительное внедрение ИИ. Нам бы сначала задуматься о социальном аспекте, о проблемах авторского права, в каком виде нам нужна эта технология. Согласно сайту ChatGPT, к нему еженедельно обращается восемьсот миллионов активных пользователей. Я не могу припомнить более быстрого внедрения какой-либо технологии. К телефонам люди привыкали гораздо дольше. Даже внедрение интернета заняло больше времени! Мы не проявляем в таких вещах должной критичности — и в этом главная опасность.

Боюсь, трагедия в том, что мы не будем ничего предпринимать, пока не настрадаемся — мне кажется, в этом сама судьба человечества. Так что — да, в книге я намеренно показал, что система развёртывается мягко, без сопротивления, а тем, кто всё-таки сопротивляется, быстро затыкают рты.

Честно говоря, это может даже ускорить процесс. В 2017-м и вплоть до 2020-го в публичном поле, особенно в южной Азии, шла дискуссия о защите национальных данных. Как вы понимаете, данные как функция граждан — это ресурс, а значит, они должны регулироваться законом и охраняться. В ряде стран, включая Шри-Ланку, это осложняется тем, что многие сервисы, которыми пользуются граждане, находятся вне юрисдикции государства. И по сути, есть два основных лагеря: те, кто выступает за всеобщую связь, за оптимистичную идею старой доброй глобальной деревни, и те, кто склоняется к изоляционизму. На мой взгляд, лишь очень немногие страны могут позволить себе изоляционизм. Потому что для этого нужно с нуля воссоздать громадную инфраструктуру, прежде всего электронную.

Например, Китаю это по силам. Более того, если посмотреть, чем они занимались после того, как Huawei попала в чёрный список, а Nvidia пришлось прекратить с ними торговые отношения, Китай всё больше вкладывается в создание собственных полупроводниковых лабораторий и серьёзные разработки чипов в нанометровом масштабе. Так что да, Китай на это способен. В случае успешной изоляции такую систему, вероятно, было бы проще держать под контролем.

Например, в Шри-Ланке доводы в пользу национального интернета основывались именно на этом. Я уже как-то отмечал, что в плане хранения данных соцсети вызывают у меня больше доверия, чем правительство Шри-Ланки. Ну а в «Цифровой касте» Китай и США используются как раз для демонстрации этих двух подходов: изоляционизм с одной стороны и глобализм с другой.

Ну, я бы сказал, что её должны, конечно, прочитать все (смеётся). Но, честно говоря, мне кажется, что момент давно упущен. Думаю, мы уже не в том положении, чтобы избежать «нумерификации» общества.

Видите ли, я избегаю однозначных заявлений, потому что не хочу утверждать, будто научная фантастика предсказывает будущее. Часто мы ничего не предсказываем, а просто бросаем кости, исходя из данных, которые доступны сегодня. В качестве примера можно привести Кори Доктороу, который глубоко исследовал, что происходит на стыке законов и технологий и в каком они движутся направлении. Но если посмотреть, что он писал лет десять назад, то вы увидите, с каким оптимизмом он смотрел на 3D-печать: что она позволит группам людей отделиться от общества, заниматься своим делом и не зависеть от власти тиранов — прямо либертарианская философия, если хотите. А на деле всё сложилось иначе: асимметрия в распределении власти только усилилась. Но «нумерификация» общества — это вопрос решённый, она происходит уже сейчас.

Единственное, что мы могли бы сделать, чтобы построить чуть лучшую версию нашего общества, — это пореже обращаться к подобным системам в нашей повседневной жизни. Иначе говоря, научиться снова жить в оффлайне, взаимодействовать друг с другом без посредничества разных метрик.

Знаете, когда-то мы играли в Counter-Strike и у нас был Discord-чат, где мы могли просто разговаривать, и никто не получал за это баллы. А когда мы уходили с сервера, разговор просто исчезал, почти как в реальной жизни. Так что даже в технологическом пространстве интернета мы всё ещё можем взаимодействовать, не ставя друг другу оценки и не превращаясь в инфлюенсеров. Но эта инициатива должна исходить от самих людей: «мне наскучило сидеть в сети, я хочу провести время с друзьями, выпить с ними пива, почитать книгу, посмеяться над какой-нибудь глупостью. И когда наш разговор закончится, не останется ни записей, ни сообщений в чате, его не прочитают тысячи незнакомых людей и не поставят под ним лайк». Думаю, именно к такому общению нам и нужно возвращаться.

Я понимаю вашу логику, но давайте для начала немного развенчаю свой романтический образ. В 2019 году я купил пару акров земли и начал строить дом — в этом доме я сейчас и нахожусь. У меня в запасе десять тысяч литров воды плюс собственные колодцы, всё энергоснабжение работает на солнечных панелях, чтобы как можно меньше зависеть от внешней энергосети. Стены состоят из бетона толщиной в несколько футов. Это замечательный дом, но некоторые люди считают, что я построил себе бункер, чтобы максимально изолироваться от того, что снаружи.

Но знаете, именно здесь меня осенило, что оптимизм — это единственный рациональный путь к прогрессу. Да, пессимист не испытывает большого разочарования в реальности, и я сам долгое время был пессимистом. Знаете, я ведь работал журналистом, фактчекером, имел дело с общественной политикой — а для этого нужна определённая доля пессимизма, потому что приходится задумываться, где люди могут налажать, а потом придумывать на этот случай решение. Но потом я понял: чтобы двигаться вперёд, мы должны быть достаточно умными, чтобы предвидеть последствия своих ошибок, но достаточно глупыми, чтобы действовать вопреки этому знанию.

Так что я решил стать чуть глупее и чуть романтичнее. Да, это значит, что жизнь время от времени будет щёлкать меня по носу, но, если мы хотим двигаться вперёд, по-другому никак.

Первое из очевидных преимуществ: несправедливую систему можно скорректировать, посмотрев на важность человека в масштабах общества. Например, у художника, который внёс ценный вклад в культуру, может и не быть кучи денег на счету, пары Ламборджини или платиновой кредитки American Express, но благодаря ребалансировке системы он будет цениться так же высоко, как миллионер. И надо понимать, что миллионер, который просто унаследовал компанию от родителей, по сути, не привносит в мир ничего интересного, а просто коллекционирует деньги.

Преимущество номер два: расчёты в такой системе проще поддаются проверке. Допустим, у вас есть некое учреждение, которое рассчитывает «Номер», и вы подозреваете их в жульничестве. Провести аудит гораздо проще, потому что все их данные находятся в открытом доступе, а люди постоянно оставляют в сети цифровые следы.

И преимущество номер три: такая система на руку бизнесу, который дифференцирует клиентов по их социальному влиянию, полезности или ценности. Для супермаркета это не имеет значения: я всё равно куплю у них Nescafe. Совсем другое дело — это продажа Rolex или Феррари, или заведения вроде элитных ресторанов, для них клиенты неравноценны.

Теперь о минусах. Первый заключается в том, что дети склонны наследовать социальное окружение родителей: это необязательно тот же круг друзей, однако характер окружения чаще сохраняется, как и география, а также культурные и профессиональные особенности. А это приводит к появлению системы каст и сильно затрудняет социальную мобильность.

Я это знаю на собственном опыте. Когда я ещё учился в школе, моя мать работала на швейной фабрике за доллар в день. Я ушёл из школы, чтобы работать в торговом центре, таскал тяжести и всё такое, потому что нам нужно было что-то есть. Так что я из тех, кто смог подняться из одного социального слоя в другой. Такая социальная мобильность крайне важна для общества, потому что именно благодаря ей мы имеем постоянный круговорот новых идей. Однако, чем больше вы систематизируете и дифференцируете общество, тем менее подвижными становятся социальные слои, а это крайне опасно, потому что общество буквально застывает.

Второй минус в том, что приватность становится уделом богатых. Если вы настолько бедны, что приватность вам не по карману, система вас просто не видит, вы не существуете, вы персона нон грата. Состоятельный человек сможет добиться такой приватности, только если он баснословно богат, богат настолько, что его социальная жизнь не имеет значения, хотя он может по-прежнему фигурировать в сети. Обычный человек находится где-то посередине, и ему недоступно даже подобие приватности. Он должен всё время демонстрировать вовлеченность. В какой-то степени это существует и сейчас, но в системе «Номера» появляется ещё и финансовый стимул.

И минус номер три. Тот, кто собирает все эти данные, располагает колоссальным объёмом информации о вас и может невероятно точно предсказать поведение всей цивилизации. По сути, в конце книги «Номер» превращается в систему рекомендаций, которая помогает оптимизировать жизнь, исходя из потребностей людей. Чем это отличается от Бога, всевидящего, всезнающего и дающего советы? Кому-то это может показаться благом — некоторым людям нравятся, когда им указывают, как жить — но для меня это однозначный минус.

Именно. Так что да, для меня это однозначный минус.

И опять-таки, не хочется возвращаться к теме ИИ, но мы видим, как всё больше людей используют ChatGPT в качестве психотерапевта, родителя, бойфренда, партнёра. Так что у нас, по сути, уже есть собственные карманные боги. Пусть это всего лишь размытый, неидеальный слепок всех человеческих знаний, который просто предсказывает ответ токен за токеном; пусть мы смеёмся и говорим «да это же просто стохастический паттерн». Да, так и есть. Но предсказывать ответы он умеет настолько хорошо, что им пользуется целая масса людей. Получается, что это мы, люди, проваливаем тест Тьюринга. И вот теперь, когда у нас есть карманный божок по подписке за двадцать долларов в месяц, сложно сказать, к чему это приведёт.

Как-то у меня с одним другом был разговор на тему того, что поколение наших родителей сильно облажалось, и иногда мы задумываемся, а станут ли лучше как родители те люди, которые сейчас имеют доступ к ИИ-инструментам? Да, воспитание детей — это уникальный опыт и часть нашей человечности, но моё детство было не из лёгких, и я лично знаю немало людей, которые и сами прошли через нечто подобное. И знаете, возможно, такие системы действительно помогут нам стать лучше как родителям. Вопрос в том, помогут ли они нам стать лучше как людям?

Мы движемся в сторону однородного общества, но лучше ли оно, чем то, что есть у нас сейчас? Или мы просто стремимся к середине кривой Гаусса? Может, людей, которые могли бы обладать исключительными талантами, притягивает к некоему среднему точно так же, как и аутсайдеров по левую сторону кривой? Хотим ли мы быть частью этого среднего? Всё это очень интересные вопросы, над которыми нам предстоит задуматься в ближайшие годы.

О да, его мне точно надо посмотреть. Похожий вопрос поднимается в рассказе «Те, кто покидает Омелас» Урсулы Ле Гуин. Иногда он принимает более радикальную форму: «Что, если мы пожертвуем несколькими индивидами, чтобы остальным жилось лучше?» И я часто беспокоюсь, что люди вдруг скажут: «А почему бы и нет? Ведь это логично».

Персонаж Джулиуса основан на трёх людях. Первого я называть не стану; скажу только, что знаком с ним лично и знаю его как человека экстраординарного интеллекта, который проявляется только в очень узкой области. Это всё равно что быть непререкаемым гением в одной сфере и круглым идиотом во всех остальных. Как Bugatti Veyron, который умеет ездить только по прямой.

А остальные два прототипа — это Джефф Безос и Марк Цукерберг. У таких людей есть общая черта — их видение будущего, уверенность в том, что они могу создать нечто лучшее, а ещё досада, которую они чувствуют, глядя на мир. Электронные письма Марка Цукерберга, к примеру, невероятно интересны (в X есть аккаунт, где публикуют слитую почту). Цукерберг уже давно стал мемом, а после фильма «Социальная сеть» вокруг него и вовсе сложился образ эдакого коварного злодея, но, когда читаешь его письма — понимаешь, что он и правда глубоко задумывался над своим творением. В его словах чувствуется вполне конкретное намерение: «Я знаю, как создать систему получше».

Отчасти это относится и к Биллу Гейтсу. Когда я придумывал персонажа Джулиуса, то хотел, чтобы именно он во многом был центром всей истории. Я хотел, чтобы он был гением, но отнюдь не карикатурным. Не таким, как Брюс Уэйн в «Бэтмене» Кристофера Нолана — эдакий миллиардер, плейбой и филантроп, то да сë, говорит на трёх языках и может надрать вам зад тремя боевыми искусствами. Ни в коем случае. Я хотел показать человека, который взял всё, что имел — и посвятил это одной цели. И вместе с тем — трагическую фигуру.

Именно так. А вообще, глядя на исторические фигуры, которые стоят за разного рода социальными структурами, мы видим в них ту самую общую черту: упрямую веру в то, что мир можно сделать лучше. Это требует запредельной веры в себя. Наверное, даже мании, ведь кто ещё станет утверждать: «Я могу сделать лучше, чем всё человечество за минувшие тысячи лет цивилизации».

Вау… Окей, я постараюсь дать «так себе ответ», потому что, если бы я мог ответить, как полагается, мне следовало бы сразу присудить докторскую степень за ответ на главный вопрос этики (смеётся).

Что ж, для начала замечу, что любой злодей — это герой собственной истории. С точки зрения писателя об этом важно помнить. Многие технологии, о которых мы говорили, не обязательно задумывались как оружие массового уничтожения или инструменты тотального контроля. Бывают исключения, но в целом это так. Социальные сети создавались не ради того, чтобы превратиться в жуткое месиво, где рекламодатели выдаивают данные из пользователей и где можно нацелить контекстную рекламу, скажем, на всех шри-ланкийских левшей, которые пьют Nescafe и любят арахис. Цель была совсем иной, но получилось то, что мы имеем сейчас. Таких систем полно.

Повторюсь, мы плохо осознаём косвенные последствия своих действий. Я не утверждаю, что это невозможно в принципе — просто для этого бы потребовались неподъёмные массивы данных. В «Цифровой касте» я не хотел показать приход какого-то очевидного зла. Вовсе нет — к такому исходу могут привести даже благие намерения.

Что касается различий между добром и злом — с этим всё гораздо сложнее. Если придерживаться толкиновской интерпретации, то можно сказать, что существует абсолютное добро и абсолютное зло, которые смешиваются друг с другом в конкретных людях. Для меня зло — это не карикатурный персонаж, который стремится к уничтожению, а куда более банальная вещь. Для меня зло — это стоять в стороне. Я представляю это с точки зрения людей, которые хотят оставить свой след. Иногда они меняют мир к лучшему, иногда к худшему, но для меня зло — это люди с позицией «моя хата с краю». Думаю, именно из-за них в мире столько зла. Да, у этого подхода есть свои проблемы, потому что напрашивается логичный вывод: должен ли каждый человек стать активистом по всем возможным вопросам? Ожидаю ли я, что издатели возьмутся за оружие и отправятся в горячие точки? Или что банкиры заговорят о нарушении прав человека в Шри-Ланке или Мьянме? Такого подхода практически невозможно придерживаться на все 100 %, но лично я считаю, что зло мы определяем в зависимости от того, насколько сильно оно нарушает наши представления о том, что мы готовы защищать.

Я бы сравнил это с линиями на песке, который постоянно омывается океаном. Иногда мы позволяем воде стереть часть линий — как и полагается добропорядочному члену общества. Но некоторые линии вырезаны в камне, и я думаю, что время от времени люди заново договариваются друг с другом, что именно обозначают эти линии. Это могут быть нации, это могут быть религии, гендеры, права человека и самые разные вещи, которые мы принимаем как данность, потому что кто-то когда-то провёл эту черту и сказал: «Стоп! Дальше нельзя!» Я думаю, эти границы постоянно сдвигаются, и зло — это то, что лежит по другую сторону от нас. Соответственно, и определение зла меняется со временем.

Возвращаясь к толкиновской этике с абсолютным добром и злом, приведу пример. Не так давно я обсуждал с другом книгу под названием «Последний кольценосец» — думаю, вы о ней слышали. Её написал российский палеонтолог Кирилл Еськов. По сути, он взял роман «Властелин колец» и переписал с точки зрения орков, представив, что в Средиземье произошла промышленная революция. Мы видим феодальные цивилизации Гондора и Рохана с их богатством и могуществом, эти колониальные империи, которым на самом деле промышленная революция не нужна.

И это довольно занятно видеть, как злодей становится героем собственной истории. Я стараюсь об этом не забывать. Каждый человек сам для себя проводит черту, которую он не готов переступать. Вот как мне кажется (улыбается). В общем, я стратегически ушёл от ответа, но сделал это довольно исчерпывающим образом.

Когда книгу напечатали, права на экранизацию приобрела Endemol Shine — та же компания, которая продюсирует «Чёрное зеркало». Они выкупили права на пару лет, но как это обычно и бывает, каждый год они приходили снова и говорили: «Давайте продлим права ещё на год; если удастся пустить роман в производство, фильму быть». Но с тех пор срок передачи прав истёк, а фильм так и не сняли.

Я думаю, отчасти дело в том, что тема социального рейтинга была хорошо раскрыта в одной из серий «Чёрного зеркала». И как бы я ни прикипел к своему детищу, надо быть честным с самим собой: Чарли Брукер — отличный писатель, и «Чёрное зеркало» справилось с задачей на отлично.

Что касается продолжения. Поначалу я подумывал о том, чтобы исследовать мир «Цифровой касты» и дальше. У меня до сих пор есть идеи для пары новых книг в той же вселенной, но я сознательно отказываюсь их писать. Во всяком случае, пока. Когда я только выпустил «Цифровую касту», ко мне пришли ребята из HarperCollins и сказали: «Эй, нам понравилось, как насчёт ещё пяти книг?» В общем, я получил контракт на пять книг и решил уделить внимание другим интересам — объединить историю Шри-Ланки, британский колониализм и игры BioShock. Создатели BioShock взяли за основу объективизм Айн Рэнд и произвели настоящий фурор. Я хотел сделать то же самое. Так появились романы Salvage Crew («Спасательная команда»), Pilgrim Machines («Машины-пилигримы») и Choir of Hatred («Хор ненависти») о мире далёкого будущего.

Но когда я написал «Цифровую касту», ко мне стали обращаться люди с вопросами: «Что ждёт нас в будущем?» Мы получили небольшую субсидию от программы развития ООН и провели исследования: что ждёт нас к 2030 году, с какими крупными проблемами мы столкнёмся? Например, в 2019 году мы предсказывали, что человечеству не избежать пандемии. Правда, я предполагал, что причиной станет бактерия, а реальным виновником оказался вирус — но это мелочи. Другой пример — водные войны, которые мы тоже предсказывали в 2019-м, предупреждая, что это обязательно случится к 2030 году.

Проблема в том, что всё это очень депрессивно, и, возвращаясь к нашему разговору про оптимистов и пессимистов, я вдруг понял, что, описывая будущее, всё больше вгоняю себя в депрессию, и каждый раз, когда я об этом пишу, реальность оказывается ещё хуже.

В 2020 году — в самый разгар коронавируса — я писал книгу и попытался представить: допустим, я хочу привести Шри-Ланку к краху — как сделать это на совесть? Первый логичный шаг — развалить страховые компании, за этим последуют колебания курса доллара к рупии. А этого хватит, чтобы разрушить цепочки поставок сельхозпродукции. И что вы думаете: именно это и произошло в 2022 году, когда я вдруг оказался посреди толпы, штурмующей президентский секретариат. Тогда я пытался сберечь одну-единственную буханку хлеба, которую урвал во время шумихи.

Так что по личным причинам я решил отложить до лучших времён любую фантастику ближнего прицела. Потому что, если я возьмусь за неё сейчас, книги выйдут настолько депрессивными, что вам их будет неприятно читать, а мне — неприятно писать. Ближайшее будущее видится мне мрачным и тёмным — пока что с меня этого хватит (задумывается на пару секунду и улыбается). Сейчас я, к примеру, пишу об огромном рыжем коте. Это самая уморительная вещь, которую я только могу представить. Надеюсь, в этот раз обойдётся без неприятностей. Ведь с бегающим и говорящим рыжим котом по-другому и быть не может. Так что да, я наконец-то нашёл весёлую тему для книги.

Но замечу, что я всё-таки написал несколько рассказов на тему ближнего будущего — в частности, для журналов Slate и Wired. Последний рассказ вышел в январском номере Grimdark. Так что я не ушёл от этих тем окончательно, я всё ещё зондирую ближнее будущее, но пока что в форме рассказов.

Они связаны с «Цифровой кастой». Подразумевается, что события рассказов происходят в той же вселенной, но об этом не говорится прямым текстом.

Я не знаю, что ждёт роман в будущем, но я буду рад однажды вернуться к работе над той же вселенной. Но замечу, что у меня есть и другие книги.

Отлично, правда, эти книги сейчас продаются только в Индии, так что мне нужно будет сначала разобраться, как вывести их на международный уровень. Ну и замечу также, что мои лучшие книги — те, которые я написал последними (вновь улыбается).

Но я, конечно, хочу сказать вам спасибо за перевод моего романа. Не могу даже описать, как я рад тому, что «Цифровая каста» продолжает жить и набирает всё новых читателей.