Ольга Толстова «Хозяйка перехода»

18 сентября 2020
18.09.2020
386171
13 минут на чтение
Ольга Толстова «Хозяйка перехода»

Однажды ты встречаешь человека, похожего на книгу, которую ты всегда мечтал прочитать. Ты начинаешь листать страницы жизни вместе с ним, и чудо потихоньку проникает в твоё естество. Но будь осторожен: пошлость и банальность могут разрушить любую магию…

Есть истории, которым лучше оставаться нерассказанными. Иначе вместо кристальной, звенящей чёткости, переливов горного хрусталя и небесной высоты ты остаёшься с посредственным изложением событий, внешне несвязанных и логически необъяснимых.

Ты остаёшься со жмыхом, отработанной рудой, грязными обрывками прекрасного когда-то полотна и задаёшься вопросом: почему?

Почему я до сих пор не могу рассказать эту историю правильно?

* * *

Рассказ я обычно начинаю с нашей встречи в читальном зале районной библиотеки. Один-одинёшенек за длинным деревянным столом я переписывал куски из «Мышления и речи» Выготского, она же прошла мимо, совсем близко от меня. Я поднял голову — и увидел сперва том с «Диалогами Платона». Эта книга была пурпурного, королевского цвета с золотыми буквами; в луче солнца, проникающего через щель в стеллажах, она мерцала. Тире-точка-точка-точка, точка, тире-тире-точка, точка-точка. Это был знак. Поэтому сначала я заметил именно книгу, впился в неё взглядом, пытаясь разгадать её послание.

Лишь затем я разглядел ту, что держала книгу в руках. Скользнул взглядом по зелёному бархатному платью, длинным пальцам, обхватившим корешок «Диалогов», высокой, мерно вздымающейся груди, узким плечам, по которым рассыпались лёгкие рыжие волосы, тонкой шее, ярко-красным губам и, наконец, посмотрел в тёмно-карие глаза — два глубочайших колодца, две точки вселенной, усыпанные звёздами, и пропал навсегда.

— Здесь свободно? — тихо спросила она. В зале не было никого, кроме нас двоих. Я кивнул, и она села напротив.

* * *


На руках она носила семь колец из семи металлов, в одном ухе — круг, в другом — треугольник, на левой лопатке — татуировку солнца ацтеков, а на правой ягодице — знак огненного колеса с восьмью спицами.

Её телу в этом мире было, должно быть, лет тридцать, она никогда не признавалась, сколько именно. Четыре года я приходил в её дом вечерами и уходил по утрам, и за это время она не изменилась. Я задавался вопросом, не появилась ли она такой сразу, выйдя из морской пены, или головы отца, или ребра мужа, или дыхания брата, или отражения смертной женщины, потерявшей ребёнка и выпрыгнувшей из окна восьмого этажа сорок лет назад, ранней весной, когда снег ещё не начал сходить и красные брызги на нём почти были похожи на произведение искусства — почти, почти…

Когда мы сошлись, стоял холодный октябрь, но по утрам, не позже шести, она выходила во двор старенькой панельной пятиэтажки через окно спальни на первом этаже; птицы ждали её, рассевшись по веткам рябины, среди горящих красным ягод. Она вытягивала губы и издавала звук, неслышный людям, но птицы всё понимали. Они расправляли крылья и раскрывали клювы, приветствуя единственного человека, знающего их язык.

По вечерам мы вспоминали прошлые жизни. Как и я, она была странником в этом мире, но помнила намного больше. Я же до нашей встречи лишь трижды переживал момент бесконечного воспоминания, когда всё бывшее и будущее воплощается в одной точке — дхаре, удерживающей план бытия, как ножка удерживает вертящуюся юлу. Вот как это случалось со мной:

1. В прыжке через канаву, на дне которой средь мусора, гнилых листьев и грязи спали канализационные трубы; мне было семь лет; в момент полёта, когда левая моя нога уже оторвалась от одного края, а правая ещё не коснулась другого, я застыл в воздухе, наблюдая, как светила вращаются вокруг земли, как меняется рисунок звёзд, и слышал, как издали доносится до меня самая первая песня, исполненная слугами первого творца.

2. В движении, в дрожи, в соприкосновении, влажном трении, в дыхании и волне тепла, во всём том, что перепуталось в моей памяти, обратилось осколками, из которых я не могу собрать цельную картину, потому что на миг покинул своё шестнадцатилетнее тело, содрогающееся, издающее звуки, напрягающее мышцы, и увидел край огненного диска, встающего из тёмно-голубой воды, в которой смешались жизнь, смерть и то, что бывает между ними.

3. В выборе, в ответе на вопрос о теме реферата; и лишь сомкнулись мои губы, произнеся: «Выготский», — как в окне за спиной преподавателя я увидел: на ветвях мёртвого дерева расцветают белые цветы, роняют лепестки, превращаются в завязи, повисают красными бокастыми яблоками, и вокруг каждого из них в тот же миг оборачивается маленькая радужная змея.

И всякий раз из тех трёх я вдруг понимал, кто я, и сколько прожил жизней, и сколько проживу, и что случится со мною в текущей; я помнил, как родился, раздвигая плотную горячую кровящую ткань головой, проталкиваясь, чтобы впервые увидеть свет этого мира, и как умру на краю земли, пронзённый клыками неведомого зверя, и оранжевый закат померкнет в моих глазах.

Она же видела и знала намного больше. Она пересказывала мне учения разных миров, и я понимал, что все они говорят об одном и том же.

Потом она поила меня чаем с мятой, что летом росла на клумбе под окном, а зимой — в горшке на окне. И, отрезав кусок фруктового пирога, или придвинув тарелку с сушками, или капнув себе в кофе коньяку, она спрашивала, как прошёл мой день.

Я рассказывал ей всё, ей требовалось знать каждую мелочь, ибо, как она говорила, в мелочах таились самые важные открытия. Она толковала мне слова пассажиров в трамвае, и ругань бомжей, дерущихся за бутылку, и обещания политиков, что я слышал краем уха по радио, и улыбки однокурсниц, и гадала по падающим звёздам, какое будущее меня ждёт.

Ночью, прикасаясь губами к её соску, я впитывал молоко вещих снов и, погружаясь в дрёму, уходил в звёздную страну, откуда все странники родом. Там все мы понимали язык птиц, и нам не приходилось мучительно подыскивать слова и лгать, когда слова так и не находились.

Там деревья упирались ветвями в небо, а по изумрудным долинам и хрустальным горам бродили бессмертные звери, порождающие миллиарды смертных потомков каждый день, длящийся сто земных лет.

И там же я находил тех, кого снова забывал поутру.

В Новый год мы с ней выходили на улицу, и всегда, по её желанию, шёл пушистый снег. Она говорила о том, что однажды мир повернётся другим боком, и тогда солнцу придётся убить эту планету, и все люди — спящие и видящие сны в Тени — умрут, чтобы родиться заново где-то ещё. Я смотрел на её лицо, озаряемое светом фейерверков, и знал имена всех богов, но не её, потому что её земное имя не значило ничего, а тайное хранилось в моём сердце за сорока печатями. И когда я обращался к нему, к этому имени, этой искре благодати, я чувствовал любовь, породившую нас всех.

Я любил её.

* * *

Однажды, на исходе четвёртого года, мне приснился огонь, заключённый в круг, и солнце, разделённое на пять частей, подобно пирогу. По пробуждении я сел на кровати, потёр глаза и спросил у неё, расчёсывающей волосы у окна:

— Сегодня ты покажешь мне путь?

— Раз ты вспомнил о пути, то теперь я покажу его тебе, — согласилась она и бросила расчёску в стену за моим плечом.

Кровать исчезла, и я оказался на холодном мраморном полу, вытертом миллионами ног. Когда-то на нём был рисунок, но всё, что осталось, — по три перекрещенные линии в каждом углу огромной залы. Слева, справа, позади и впереди через арки дверей я увидел анфилады уходящих в безграничную даль комнат, заставленных книжными шкафами. И вверх через проём в золотом, слепящим глаза потолке уходила кованая винтовая лестница.

Мы были в холле Библиотеки, изнанки миров. Моя любимая стерегла проход сюда, открывая его лишь избранным, лишь тем, кто сам вспомнит свой путь — путь дхармы, путь держащих своды, путь странников, однажды вышедших из первого мира, чтобы открыть бессчётное число других.

Я был одним из них, но лишь если сам того пожелаю. Я стоял в самом низу, там, где начиналась Библиотека, полная всех рассказанных и нерассказанных историй.

Махнув рукой, она закрыла проход, и мы вернулись в её однокомнатную квартирку в хрущёвке, в спальню с обоями цвета грязного снега, рваным линолеумом, потолком в жёлтых пятнах. Я огляделся как впервые: старая кровать со скрипящими пружинами, два ободранных шкафа, стол в кружка́х от стаканов с горячим чаем, календарь с лесным пейзажем на позапрошлый год… Её дом был моим домом, в нём жило тепло, столь желанное после космического холода Библиотеки.

— Можешь входить туда, когда пожелаешь, я даю разрешение, — сказала она, подходя ко мне. — Тебе нужно будет лишь пожелать этого.

Она прикоснулась к моим губам кончиками пальцев, а потом подарила мне терпкий, пахнущий корицей поцелуй:

— С днём рождения.

Мне исполнилось двадцать два.

* * *


Через три месяца я получил диплом. Июльская ночь вдохнула нас — меня и моих однокашников, пьяных выпускников, юнцов, потерявших определённость в жизни. К нам подступало время превращения из бабочек в гусеницы, в человека обременённого, и оно угрожало нам, рычало из темноты, пялило на нас большие, злые, светящиеся глаза. Но нынешняя ночь ещё была нашей, и у нас оставалось несколько часов до рассвета, чтобы растворить свои страхи в вине, ставшем водою.

Я тоже был пьян, хотя и боялся будущего меньше всех. Ведь я был странником, я знал, что всё это не конец, я мог обратиться внутрь себя, узреть дхар и войти в Библиотеку.
Но вместо этого я тоже пил, и кричал, и блевал, и лапал девчонок, и рассказывал всем, что я знаю тайны жизни и смерти и могу открыть их тем, кто пойдёт за мной. (Я рассказывал про взрослую любовницу, и водил руками в воздухе: во какая, и обещал, что конечно, всё будет, нужно только пойти за мной.)

«Слышали, что сказано, — вещал я, взобравшись на постамент памятника бывшему вождю, — не делай того, что хочешь? А я говорю вам — мир безграничен и полон свободы, и вольному воля! Слышали, что сказано — не живи так, будто ты вечно будешь молод? А я говорю вам — нет границ, есть лишь изнанка, и умеющий видеть узрит выход за пределы смертной реальности…» (Пьяно всхлипывая и хрипя, я вещал: «Слышали, тут недал… еко, пой… дём пешком,  что нам!»)

Когда рассвет озарил остатки нашей группы, я и трое других подошли к пятиэтажке, где жила она. Мы вошли во двор, прошли мимо рябин и тополей, оставили глубокие отпечатки на грядке с мятой, и я показал на открытое окно на первом этаже и стоящий под ним старый стул с проломленной спинкой: туда!

Кто-то спросил, пыхтя, забираясь на стул, не боится ли хозяйка воров. И я ответил, что никто не ограбит ту, кто владеет входом в Тень. («Сразу видно… ждёт красавица гостей!» — загоготал кто-то, и мы все подхватили его пьяное ржание и разнесли эхом по двору, не щадя тех, кто спал в пять утра.)

И вот мы уже стояли посреди маленькой комнаты, и товарищи мои оробели и оглядывались так, будто окружали их не свидетельства бедности, а палаты последнего императора. А пьяный я, подбодрив их нечленораздельно, пожелал, чтобы открылся холл Библиотеки. И горячее лоно Библиотеки приняло нас всех. (Мельтешение, крики, стоны, плач, я помню и не помню, я не хочу рассказывать эту историю так, её нельзя так рассказывать, и я закрываю глаз и уши, и те, кто слушают меня, отворачиваются и идут прочь, оставляя испаряющиеся влажные следы на хрустальном теле Библиотеки.)

Сперва нас окружала космическая тьма, но после вспыхнули хрустальные люстры под потолком, и в их свете мои пьяные соучастники, что не были странниками и не содержали в себе дхара, сгорели, а души их отнесло звёздным ветром к началу нынешнего перерождения, и судьбы покорёжило так, чтобы никогда они не смогли встретиться со мной, своим губителем.

Алкогольный дурман скатился с меня, голова прояснилась. Дёрнулся и померк холл Библиотеки, и ледяной волной стонов, слёз и проклятий накрыла меня физическая реальность. Я выпал из изнанки миров обратно в свою жизнь и огляделся: хозяйки не было в комнате. Я увидел истерзанную постель с порванной простынёй, перевёрнутый стул, грязные следы на полу, разбитую чашку. Я услышал, как на кухне полилась вода, и решил, что хозяйка там, но не пошёл к ней. Мне было мучительно стыдно; я не хотел верить, что всё это случилось со мной, я не мог посмотреть ей в глаза. И, спотыкаясь о лохмотья линолеума, я выбрался из квартиры тем же путём, каким попал. Мягкая земля разорённой клумбы с мятой пахла прокисшим молоком, и птицы преследовали меня, гневно крича, пока, шатаясь, я пересекал двор.

* * *

Лишь днём, проспавшись и собравшись с духом, я вернулся к ней, чтобы умолять о прощении. За то, что привёл чужих в её дом, её святое убежище, к теплу, согревавшему меня эти годы. За то, что позволил им умереть и родиться заново, не имея на то права. За то, что обманул её доверие и предал её. За всё, что случилось той ночью на всех планах реальности.
Дверь в квартиру была приоткрыта. Я постучал, не услышал ответа и всё же решился войти.

Положил на кухонный стол букет садовых ромашек — дешёвых, но живых, выключил воду и, присев на колченогую табуретку, стал ждать.

Когда цветы завяли, я понял, что её больше нет. И что это место больше не дом никому из нас.

Квартира остывала, как тело, покинутое душой. Тепло, что жило здесь вместе с ней, уходило, и лишь слабый его след говорил: она покинула наш мир через Библиотеку, отправившись туда, где могла бы найти кого-то лучше меня. Она забрала своё тайное имя, а с ним — и моё сердце, где имя хранилось. А что за странник без дома и сердца? Пустота. Разрушитель миров.

Я заплакал, поняв это. От моих слёз в увядших цветах завелись мошки, а на плите заржавел чайник. Я всё ещё оставался странником, никудышным, не стоящим женщины, что была душой мира, но всё же странником. Я мог отправиться за ней на край мироздания.

Я вспорол вены и кровью пожелал, чтобы открылся вход. Передо мною снова предстал холл Библиотеки — величественный, как всегда, но совершенно мёртвый. И всё же тёплый след жизни тянулся вверх по винтовой лестнице. Лишь я поставил ногу на первую ступень, как проход в мой мир закрылся навсегда. Назад мне пути не было, лишь вперёд, вслед за любимой.

* * *


С тех пор лестница всё тянется передо мной. Я поднимаюсь на очередной этаж и прохожу анфилады читальных залов, идя за эхом тепла, за преследующим, мучающим меня воспоминанием о её глазах, о двух колодцах света, о двух точках равновесия, которыми мы были, о той, что хранит моё сердце миллиарды лет. И всё это бесконечное время не стоит тех четырёх годов, что мы были вместе.

Я пытался поведать эту историю в разных мирах, но никто не понял, о ком я говорю. Никто не видел её, никто не верил мне, что она существует. Некоторые задавали вопросы: почему я иду за ней, вместо того чтобы забыть обо всём и найти кого-нибудь ещё? Разве я не встречал никого, кто мог бы сравниться с ней? Разве наша жизнь в старой тесной квартире стоит столь многого? А те, что слушали внимательнее остальных, спрашивали о самом страшном: что всё-таки произошло той ночью? И как после этого я ещё смею за ней идти?
Я никогда не отвечал на это. Молчание хранит меня в пути.

Изредка кто-то спрашивает: не обманываюсь ли я? Может быть, она вовсе не хочет, чтобы я нашёл её? Я и сам боюсь этого. Но всё же утешаю себя мыслью, что тогда она не позволила бы мне проникнуть на изнанку миров и не оставила бы следа, способного однажды привести меня к ней.

Я поднимаюсь все выше, надеясь дойти до конца пути дхармы, но вечность лишь дразнит меня, а история остаётся нерассказанной. Я был всеми и во всех мирах, но так и не смог отыскать Хозяйку перехода.

И всё же я продолжаю верить: она где-то там, она всё ещё держит моё сердце в руках, и однажды она простит меня. И тогда я вспомню её имя, и мы встретимся вновь, на верхней площадке винтовой лестницы вечности, в читальном зале районной библиотеки, и я буду выписывать цитаты из книги перемен, а в её руках будет пульсировать алое сердце мира.

* * *

Куратор проекта: Александра Давыдова

Оставляя комментарии на сайте «Мира фантастики», я подтверждаю, что согласен с пользовательским соглашением Сайта.

Читайте также

Статьи

«Академия Амбрелла», 3 сезон: Ah shit, here we go again
0
116801
«Академия Амбрелла», 3 сезон: Ah shit, here we go again

«Это. Было. Странно».

«Оби-Ван Кеноби» — это «Последние джедаи» от сериалов? Разбираем драматургию сезона 11
0
114449
«Оби-Ван Кеноби» — это «Последние джедаи» от сериалов? Разбираем драматургию сезона

Как перестать беспокоиться и победить в себе Дарта Вейдера? Отвечает новый сериал по «Звёздным войнам»!

Фантасты на полставки 10
0
165562
Фантасты на полставки

Авторы, которые прославились в других направлениях литературы прежде, чем попробовать себя в фантастике.

Марина и Сергей Дяченко «Масштаб» 
0
223506
Марина и Сергей Дяченко «Масштаб». Нечто большее, чем просто фантастические детективы

Последняя книга знаменитого дуэта.

«Мир Юрского периода: Господство 3
0
271427
«Мир Юрского периода: Господство»: да что вы, динозавров не видели?

Фильм неплох сам по себе (даже вернули главных героев «Парка»!), но по сути добивает франшизу.

Неснятые продолжения знаменитых кинокомиксов
0
355991
Неснятые продолжения знаменитых кинокомиксов

Про «Бэтмена» Бёртона, «Супермена» от него же и невезучего «Судью Дредда» с Карлом Урбаном. 

Обзор новой игры про черепашек-ниндзя Shredder's Revenge. Красиво, но скучно 5
0
428317
Обзор новой игры про черепашек-ниндзя Shredder’s Revenge. Красиво, но скучно

Кавабанга!

Фэнтези о вековых конфликтах 6
0
458997
Фэнтези о вековых конфликтах

Циклы, в которых войны и политические баталии продолжаются на протяжении многих поколений.

Спецпроекты

Top.Mail.Ru

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: