11

Читаем рассказ «Кот и Фламинго» Татьяны Тихоновой — второе место на Литкреативе 29

19 сентября 2021
19.09.2021
244816
15 минут на чтение
Читаем рассказ «Кот и Фламинго» — второе место на Литкреативе 29

Photo by Collin Burman on Unsplash

У нас на сайте — рассказ «Кот и Фламинго» от Татьяны Тихоновой. На минувшем «Литкреативе 29» работа заняла второе место.

После странных дождей мир вдруг сошёл с ума, улица шла на улицу, а дом на дом. Общество развалилось, выживать стало сложно. И в этой разрухе выживший паренёк знакомится с двумя дивными и дикими ребятами, Котом и Фламинго.

Дождь всю ночь стучал по карнизу, шлёпал по лужам на полу в кухне. От карниза когда-то остался лишь оплавленный кусок железа. От кухни — терраса с видом на пустынную улицу. Улицу расчистили давно, лишь выбрались наверх из укрытий, подвалов и колодцев.

— Баррикады, мы строили баррикады, — рассказывала потом мама. — Безумие накрывало после дождя. Известия приходили отовсюду — мир вдруг сошёл с ума. Улица шла на улицу, дом на дом. За еду, магазин, аптеку, за лекарства, а потом и за военные склады. Квартиру выбирай и занимай хоть какую — дома пустели. Люди кто погибали, кто просто уходили, уезжали навсегда из наших мест. Другие приходили, приезжали к нам. Круговорот людей.

Отца убили в одной из таких квартир в доме с неразбитыми стенами и даже окнами. Он успел вытолкнул нас — меня трёхлетнего и пятилетнюю сестру — на пожарную лестницу. Мы ушли обратно в наш подвал, ночью мама, попросив помочь соседей, похоронила отца. А потом нашёлся этот уцелевший угол дома на окраине.

Здесь разбита лишь часть стены в кухне, а в двух других комнатах всё-таки можно укрыться от непогоды. В железном баке старой стиральной машины плохо горели дрова, которые собирали по улицам, маленькие проходные комнаты кое-как прогревались, окна запотевали и плакали вместе с дождём за стеклом.

С самого утра мы с сестрой оставались одни, мама уходила на ферму. И мы отправлялись в поход по пустынным улицам. Бегали по лестничным пролётам — ловили прыгающее и убегающее эхо, собирали разную мелочь. Мама запрещала нести в дом хлам. Но мы не тащили хлам, нет. Мы волокли игрушки, книги, обувь… её меряли тут же, бросая свои убитые кроссовки в огромные кучи мусора.

Мама появлялась поздно вечером уставшая, проходила на кухню. Принималась выгружать на стол что-нибудь съедобное, а иногда доставать было нечего, и она говорила-говорила что-то, а то вдруг просила меня почитать и садилась за пустой стол.

Осенью первыми из рюкзака появлялись ранетки. Яблони росли вдоль дороги к городу, и мама часто собирала их. Летом — огурцы, их хозяин фермы не жалел. Зимой работать отправляли в коровники, и тогда появлялся даже творог. Весной приходилось хуже всего.

— В это время обычно прилетали птицы. Трясогузки, я почему-то всегда замечала их первыми, у них смешные дрожащие хвостики, нерешительные такие птички, — смеялась мама, задвигая ногой под стул пустой рюкзак.

Значит, хозяин опять ничего не заплатил. Обычно это было молоко — две мятые бутылки с обрывком надписи “Газированная вода” и хлеб, ещё тёплый, плотный, весь в муке. Вкусный. Ферма находилась за городом, мама туда добиралась на самоходке. Туда все тянулись с утра до вечера, потому что работа — только там, да ещё в городских торговых лавках и лавках старьёвщиков.

Сосед, живший на первом этаже, в разбитой квартире рядом со своей устроил мастерскую. Собрал самоходку из старого обгоревшего двухместного автомобиля и двух покорёженных велосипедов, сэкономив на колёсах. С хорошими колёсами самоходки выходили слишком дорогими. За нашу я работал у соседа бесплатно целый год.

— Крути педали, Мария, крути педали! — ругался он, когда мать не могла въехать в горку. — Машина супер, это ты дохляк!

— Я дохляк, точно, Петя, — тихо улыбалась мама.

Утром мама ехала под горку, а вечером, с работы, чтобы въехать в наш переулок на набережной, толкала самоходку с рюкзаком перед собой.

Мамы давно не стало. Умерла в один из обычных дней к вечеру на ферме, мне стукнуло тогда тринадцать, и я тоже был там. Тогда налетела гроза, мы все сбились под навес. Кто уснул, повалившись на сено, кто просто смотрел на струи дождя, кто стоял под дождём.

— Как в детстве. Тёплый.

— Не надо бы, пена серая на лужах, плохой дождь, — отрывисто сказал профессор.

Он приходил на ферму не каждый день, хозяин не любил ему давать работу, потому что у профессора дрожали руки.

— Радуга у мельницы, смотрите, — сказала мама.

Вдалеке, над мельницей, в струях дождя, в чёрном грозовом небе висела радуга. Там выглянуло и слепило глаза солнце.

Больше маму никто не слышал. Казалось, что она уснула, привалившись к тёплому деревянному настилу. Но когда кончился дождь, и все пошли работать, она не поднялась.

Профессор помог нам с похоронами, а потом подарил старый проигрыватель с кучей пластинок.

— Вдруг когда-нибудь электричество дадут. Мне они не нужны. Плакать начинаю, едва вижу их, понимаете ли. Старческое! Не обращайте внимания, — сказал он, махнул рукой и заплакал.

Как-то зло сказал, он вообще так говорил, отрывисто и сварливо. Потом оказалось, что у него рак, боль почти уже не отступала.

Сестра давно жила в соседнем доме со своим парнем. Кажется, Миха. До этого был Алик. Алик ушёл искать лучшую жизнь. Многие уходят. Говорят, есть где-то другие места, где нет серых дождей, где люди меньше болеют. Но три дня назад вернулся сосед, живший этажом ниже. По его рассказам, получалось, что везде одинаково.

— Надо время, — говорил сосед, сидя на подоконнике в подъезде. Он утвердительно кивал нам собравшимся вокруг него — путешественника и первопроходца, и непрерывно дымил собранными окурками, их у него целый полиэтиленовый пакет, его он называл кисетом. — Так сказала старушенция в странной конструкции на голове с тряпичным цветком. Так и сказала, что просто надо ждать и держаться. А мы что делаем, говорю я, твою мать?! А она опять за своё.

— Шляпа. С цветком — это, наверное, шляпа, — неуверенно сказала соседка тётя Нина, оглядев нас.

Шляпа, так шляпа. Ждать, так ждать. В первый год, когда взорвались какие-то лаборатории где-то на островах и все вокруг стали сходить с ума, это был как нескончаемый отчаянный самый последний бой. Брали приступом, шли на абордаж, строили баррикады, плакали и проклинали. Хоронили трупы, разгребали завалы и шептали, шептали: вы слышали про дожди, нас косит какая-то болезнь, нет, вы слышали, все сдохнем, к чёрту, всё к чёрту, день прошёл и ладно. Искали еду и одежду, ночлег, забирались в нору и ждали утра. Прислушиваясь к себе, вздрагивая от шорохов и стука посуды в соседней конуре. Утром вместе с росой на траве, с пляшущими солнечными зайцами просыпалась надежда. И все отправлялись на работу, на ферму. Там накормят и дадут хлеба, а то и молока, у кого дети, тем давали молоко, на сегодня хватит, до следующего утра, до него ещё надо дожить… Мама иногда рассказывала о тех днях, когда она оказалась одна с нами. Рассказывала и вдруг умолкала, уставившись в одну точку где-то на серой потрескавшейся стене.

 

Самоходки у Петра Сергеевича получались всё лучше. Утром я выезжал в обход по улицам. Если повезёт, крепил к самоходке и перегонял никому не нужные, оставшиеся без топлива машины к мастерской. Сегодня повезло, нашёл одну такую, вышел подтянуть её к воротам. Красавица. Как уцелела, непонятно.

Над ухом жикнуло. Камень влетел в лобовое стекло, стекло пошло трещинами. Оборачиваюсь. К воротам метнулся мальчишка совсем, мелкота, лет шесть-семь.

— Что ж ты, гад, делаешь, — говорю.

Выскочил в ворота, побежал за ним по переулку. Зачем побежал, сам не знаю. Обидно стало. Пацан петлял по улице, как заяц, путаясь в одежде. Одет он был странно, будто в шубе, а на голове старый мотоциклетный шлем. Я рассмеялся и остановился.

Вернулся к машине. Прицепил её к самоходке. Пока возился, понял, что за спиной кто-то топчется. Повернулся. Тот же самый мальчишка. Лицо размалёвано под зверюгу какую-то. Кто бы знал под какую. Их съели первыми. Только по картинкам да по рассказам слышали. Говорят, кое-где они стали встречаться, но к людям не подходят. Одичали. Вот и у пацана нарисован чёрный нос, усы, сам он закутан в старую шубу, это сейчас-то, летом. И в варежках! Он был в варежках.

— Замёрз?

— Угу.

— Зачем стекло разбил, чудик? Чёрт… это ещё кто?!

В ворота крадучись вошло существо. Как её ещё можно назвать? Тощая, длинная, в белых штопанных колготках, вся будто вывалянная в белых перьях и странной юбке. В таких ходили… как же их называла мама… Балерины! На голове у девчонки белая шапка, нет, наверное, шляпка.

— Ты кто? — расхохотался я.

— Фламинго, — пожала плечами девчонка.

Она невозмутимо ахнула руками в землю, прошла колесом по двору. И ещё раз. Тонкая лёгкая. Вскинула руку, вывернула как-то невероятно красиво кисть.

— Понятно, циркачи. А это… твой брат? Он что, язык проглотил?

— Он просто кот. Коты ведь не разговаривают.

Ну ясное дело, зачем спрашивал. Мне начинало это всё надоедать, да и Пётр Сергеич — мужик не злой, конечно, но из мастерской быстро выставит и другого работника возьмёт. Но тут девчонка вдруг покачнулась, закатила глаза и принялась сползать по ржавым воротам в пыль.

— Светка, — прошептал Просто Кот и бросился к ней.

Я стоял ближе и подхватил девчонку, увидел, что у неё вся спина в крови.

— Да кто вы такие, чёрт вас побери! Кто её ранил?! — прошипел я, разозлившись, пытаясь удержать.

— Она голодная, — вскинул глаза и прошептал Просто Кот. — Это не кровь, краска.

Голодная… Подняв голову Фламинго, я разглядывал серые круги под глазами. Белая краска покрывала почти всё лицо. Девчонка была старше, чем казалась на первый взгляд. Лет семнадцать? Как и мне. А Просто Кот добавил:

— Она убитый фламинго.

Вот так. Просто кот и просто убитый фламинго. А пацан этот не выглядит совсем уж чокнутым, и девчонка… как она колесом пошла.

— Зачем? Фламинго этот? — спросил я.

— Светка говорит, чтобы помнили.

Тут меня осенило:

— Зарабатываете так?

— Ну, — уныло сказал Кот. — Только редко что дают, а то и… поколотят.

— Понятно.

Я подхватил Фламинго, потащил её к самоходке. Кот вцепился в ноги сестры, прошептал:

— Не тронь, — и вдруг включил сирену — заверещал на всю округу, в растяжку, отчаянно: — Памаги-ите, люди добрые! Сестру ворую-ют!

Не удержал и выронил длинные ноги Фламинго.

— Заткнись! Ты есть хочешь? — рявкнул я. Кот замолчал, уставился на меня и кивнул. — Значит, так. Сейчас ко мне. Я вас накормлю.

Мы уложили Фламинго в кузов, Кот шмыгнул носом и забрался следом. Он обхватил сестру руками в меховых варежках, принялся гладить её по лицу, что-то зашептал. Чёрный нос его шмыгал, шмыгал, и вдруг Кот не выдержал и разревелся. Горестно так, так только малыши плачут, слёзы градом.

— Она умерла-а-а же… умерла!

Я схватил её за запястье. Мотнул головой, прибавляя ход:

— Нет ещё. Давно не ели, чудики?

— Не зна-аю-ю, — Кот уже просто плакал.

Всхлипывал, рука его в варежке обнимала голову Фламинго, а потом уснул, ткнувшись чёрным своим носом сестре в щёку…

Самоходка шла хорошо, за нами моталась машина. Ехать далеко, приходилось объезжать два квартала — там дорога взорвана.

Солнце плыло над городом, шелестели разморённые жарой кусты сирени, потом пошли обломки берёз с молодой порослью вокруг горелых пней. Тихо, все на работе, шёл обычный скучный день. “Ну-у скучать — это здорово, просто роскошь какая-то, когда можно поскучать”, — говорила мама.

Я покосился на своих пассажиров. Все спали мирным сном, будто свалившись от дикой усталости в кузов самоходки. Дома из еды хлеб и остатки молока — вчера отработал на ферме. Хозяин уже ждал и сразу повёл на мельницу. Застопорилось колесо. Провозился целый день, но заплатили хорошо, еды на несколько дней хватит, подумал тогда. Сейчас прикидывал, что маловато будет.

Девчонка очухалась и теперь молча смотрела на мелькающие дома. Кот спал.

— Останови, — вдруг сказала она.

— Куда вы пойдёте? Вам поесть надо, ты зелёная вся.

— Плохо, должна быть розовая. Вечером представление, хозяин будет ругаться.

— Других найдёт!

— Нет. Мне брата кормить надо. Останови, механист, нам пора. Спасибо тебе, правда спасибо.

Фламинго посмотрела на меня, будто впервые заметила. Будто, ехала рядом, слышала меня, а теперь решила рассмотреть. Мне стало не по себе. Так меня ещё никто не называл. Механист. Она будто с другой планеты, там жили розовые фламинго, коты, механисты, цирк. Цирк я помнил обрывочно откуда-то издалека. Мама с отцом там смеялись, кружил свет от прожекторов, внизу в пятне света клоун шёл по канату. Канат лежал на ковре в манеже. Клоун всё время падал и взбирался на канат. Сильно били тарелки рядом в оркестре…

Фламинго полезла через борт, ухватила мальчишку на руки. “Отчаянная какая-то…” Я затормозил.

— Где ваш цирк? — спросил.

Они стояли на обочине. Смотреть больно. Мальчишка в шубе и варежках с совершенно счастливым лицом вцепился в руку девчонки в белом трико и короткой юбке, торчавшей в стороны. Фламинго посмотрела на брата, подмигнула ему, а мне сказала:

— Пока на Вокзальной площади, потом не знаю. Спасибо, что не бросил. Валялась бы сейчас на тротуаре. Кот бы не справился.

Кот обиженно метнулся, возмущённо заглядывая в глаза сестре.

— Ну нет, он звал на помощь, — сказал я.

Кот вскинулся теперь на меня, вдруг я смеюсь. Но мне было не до смеха.

“Они точно чокнутые. А вдруг ты их больше никогда не увидишь?” — подумал я, глядя им в след. Фламинго шла быстро, крепко ухватив брата за руку, тот вприскочку бежал рядом. Вот он обернулся, подпрыгнул и замахал мне.

Я махнул в ответ, рассмеялся. Надо идти. Чего жду? Никогда так не ждал, только в детстве, зима стояла лютая, и мы с сестрой ждали лета, когда дождь, дождь, и вдруг радуга во всё небо…

 

Сергеич хмуро посмотрел поверх старых очков, буркнул:

— Заклепаешь сегодня семь бочек, с фермы привезли. К утру выставишь к воротам.

Злится, точно. Но мне было всё равно, только девчонка вдруг бросала и бросала руки в пыль и шла колесом. Лихо, отчаянно. Потом её белое-белое лицо с закрытыми глазами, перья эти.

Через пару часов я намахался так, что гудели руки и ноги, а сделал только четыре бочки. Похоже со всей округи рухлядь собрали… Тут я отставил кувалду, вытер руки. И сорвался бежать.

Взлетел бегом на свой четвёртый этаж. Схватил полбулки хлеба, огурцы, мёд — главную драгоценность, доставшуюся мне вчера за работу на мельнице. Хорошо ещё, что не слопал его весь, как молоко и масло. Кусок жареной колбасы, сочной и горячей, проглотил ещё по дороге домой. У Сергеича я каждый день получал утром кашу, в обед суп, вечером то, что осталось от завтрака и обеда. Но сегодня мне у Сергеича ничего не светило кроме тумаков — я второй раз бросил работу…

Солнце уже почти село за городской заросший травой парк. Где-то раздавалась музыка. Я и повернул на неё. Вырулил скоро, судя по сохранившимся табличкам, на проспект Мира, пустынный и залитый вечерним солнцем. Перегораживало его выкатившееся откуда-то из парка огромное колесо с цепочками. Колесо пытались поднять, но оно падало и падало на бок, так и оставили. Сначала исчезли цепочки, потом сняли сиденья, теперь валялся голый остов.

Музыка слышалась всё ближе, тарелки, это они. До Вокзальной осталось совсем немного.

Жидкий круг зрителей: дети, дети, бабушки, дед строгий и прямой, оркестр из двух музыкантов. Один парень-музыкант время от времени играл на скрипке, прижимая бережно инструмент к подбородку. Парень был в трико, майке безрукавке и очень серьёзный. И он, и музыка его, какая-то неожиданная и нездешняя, меня злила, хотелось то ли поныть, спрятав лицо в ладони, то ли бежать. Но парень с литаврами вовремя вспоминал про свои тарелки, хлестал их одна об другую наотмашь, и разрушалась музыка первого.

В середине круга жилистый мужик с бегающим взглядом всё выдёргивал букеты искусственных цветов из рукавов джинсовой куртки. На шее мужика красовалась чёрная бабочка. Букеты летели двум девчонкам, лихо ими перебрасывавшимся. Вдруг один из букетов закинули наверх.

Я вскинул голову. И прошептал:

— Чёрт, чёрт, чёрт!

По канату, протянутому между балконами на третьем этаже, шла Фламинго. Проводила ногой в белой колготке по канату, потом другой ногой, руки раскинула, лицо белое-белое, а сама не здесь — будто звёзды считала. Солнце садилось в кварталы городские, слепило. Девчонка шла в небе. Поймала букет. Помахала им. Повернулась. Опять помахала. Я всё искал глазами, что её держит там. Хоть бы какая-нибудь верёвка, гады! Сами стоят внизу, земля под ногами, а она там!

— Вчера по второму этажу шла, — раздался знакомый голос.

Кот. Мальчишка стоял справа. Когда он рядом оказался, я и не заметил.

— Это что же… завтра по четвёртому пойдёт? — спросил я, голос предательски дёрнулся. Страшно мне стало за неё.

— Ага, — деловито кивнул Кот. — Ну мне пора.

Солнце только тоненьким светящимся краем виднелось из-за дальнего дома. В сумерках Фламинго двигалась медленно. Села на шпагат. Стала перебрасываться букетами с мужиком в джинсовой куртке. Тарелки гремели. Скрипача не слышно.

Вот Фламинго поднялась, поджала одну ногу, подняла руку. Опять завернула кисть так, что нормальный человек просто вывихнет руку.

Она и правда в лучах заходящего солнца напоминала птицу. Наверное, такими и были эти фламинго. Нездешними.

Кот бегом рванул к подъезду. Вот он уже на балконе. Светка прошла по канату до него, ухватилась за перила.

“Да у неё совсем нет сил”.

Но Фламинго уже нырнула в темноту балкона и исчезла.

Раздались хлопки. Мальчишка прошёлся по земле колесом.

— Птица эта хорошая, — зло сказал старик, — не расшиблась бы.

Уже совсем стемнело, когда я нашёл, где они остановились, и Кот открыл мне. Фламинго спала. На диване, уткнувшись в спинку, завернувшись в зелёный лохматый плед. Бело-розовое её одеяние висело аккуратно на стуле. Кот тоже снял свою шубу, оставшись в старых джинсах и синей растянутой футболке. А к усам и носу его я уже похоже привык. Везде разбросаны букеты искусственных цветов, пластиковые тарелки, какие-то старые мячики. В руках у Кота букет. Вид у мальчишки был сонный, но решительный. Наверное, жонглировал.

— Поешьте, — выложил я еду на стол, под лампу с белым стеклянным абажуром. Лампа не горела и не могла гореть. Зато горела свеча на блюдце. — Потом ещё принесу. Вы здесь будете?

— Не знаю. Нам не говорят, куда мы поедем.

— А родители ваши где?

Кот вскинул глаза, потом вдруг строго мне сказал:

— Только никому.

— Никому, — обещал я.

— Светка не сестра. Она меня подобрала потому, что я потерялся. У меня бабушка умерла.

— А отец с матерью?

Кот удивлённо пожал плечами. Его светлые бровки взлетели, он вскинул руку ладонью вверх, словно говоря мне “ну чего ты”, вслух же сказал:

— Нет никого у меня! Говорю же, потерялся, а Светка нашла.

— Понятно. Ты поешь, и её заставь поесть завтра. Что же она у тебя падает, непорядок, — говорю, но вижу, что мальчишка спать хочет. И заторопился. — Я приду, как только освобожусь.

Кот кивал, а сам щурился и тёр глаза. Я его уложил рядом с Фламинго на диван, укрыл. Он и уснул сразу…

 

Циркачи уехали на рассвете. Старик сосед ходил за мной по пустому двору и говорил, что на их фургоне паровой двигатель, что только рассвет забрезжил, они все скрутились, вещички побросали, что вещичек у них кот наплакал, “да ты и кота-то живого, поди, в глаза не видел, что я тебе говорю”, бормотал, что птица у них хорошая, что в городе раньше жило много птиц, строили для них кормушки.

Я не видел никогда паровой двигатель и птиц в городе. Только девчонка всё шла и шла по канату. А то бросала руки в пыль и кружила по двору колесом. Скрипач играл свою странную музыку. Кот оборачивался и махал рукой в меховой варежке.

Кормушки для птиц получились смешными. Картинку нашёл в растопке, в книжке без обложки, кормушка та оказалась похожа на открытый на все четыре стороны дом. Их я развесил прошлой ночью в парке, одну взял себе. Поставил её на стол у нас на террасе, утром накрошил хлеб, собрал рюкзак. Задержался на пороге кухни, люблю, когда встаёт солнце. И ушёл из города.

Первое место

Читаем рассказ А. Халецкого «Сегодня ночью»

Читаем рассказ А. Халецкого «Сегодня ночью»

Это постапокалиптическая история рассказывает об операции по захвату гоблинов. Учёным удаётся развязать язык этим тварям, и вскоре они раскрывают немало интересного своём племени.

Оставляя комментарии на сайте «Мира фантастики», я подтверждаю, что согласен с пользовательским соглашением Сайта.

Статьи

Дмитрий Глуховский «Пост». Без знания истории человек слеп!
0
29817
Дмитрий Глуховский «Пост». Без знания истории человек слеп!

Постапокалипсис, который оказывается политико-религиозным памфлетом, сильным и очень кровавым.

Читаем рассказ: Ника Милосердова «Последнее видение»
0
90439
Читаем рассказ: Ника Милосердова «Последнее видение»

Знакомый сюжет, описанный с точки зрения персонажей, которым вы никогда не придавали значения…

«Вечные» в комиксах: что нужно знать о героях нового фильма Marvel 17
0
87437
«Вечные» в комиксах: что нужно знать о героях нового фильма Marvel

Как они появились? Нельзя рассказывать о «Вечных», не рассказав об их авторе, Джеке Кирби. Если вы хоть раз слышали его имя, то наверняка слышали и его «титул» — Король. Он […]

Pathfinder: Wrath of the Righteous. Обзор самой длинной игры в истории «Мира фантастики» 4
0
139299
Pathfinder: Wrath of the Righteous. Обзор самой длинной игры в истории «Мира фантастики»

Прости, «Дикая Охота», но трон больше не твой.

Хоррор-блокбастер «Злое» как ключ к фильмам Джеймса Вана 1
0
189699
Хоррор-блокбастер «Злое» как ключ к фильмам Джеймса Вана

Ван всегда работал со штампами, но никогда не довольствовался ими. Что случилось на сей раз?

Обсуждаем отечественные видеоигры в 35-м выпуске подкаста 1
0
411265
Обсуждаем отечественные видеоигры в 35-м выпуске подкаста

Во что на Руси играть хорошо

Аластер Рейнольдс «Алмазные псы». Летопись «Пространства Откровения»
0
235940
Аластер Рейнольдс «Алмазные псы». Летопись «Пространства Откровения»

Сборник космической фантастики с деталями мира далёкого будущего.

О сценарии нового «Крика» 7
0
249626
Читаем сценарий нового «Крика»

Фильм будет иронизировать над диснеевскими «Звёздными войнами» — но при этом повторит многие их ошибки.

Спецпроекты

Top.Mail.Ru

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: